Не родись красивой 84
Председатель вздрогнул. Испуганно посмотрел на Кондрата, наклонился вперёд и тут же зашептал, будто боялся, что стены услышат:
— Да нет, нет! Кондрат Фролович… если это моему делу поможет — напишу. Тут вы правы. Тут и душой кривить не надо. Пропала девка. Пропала с концом, как в воду канула.
Кондрат медленно кивнул.
— Делу вашему я, Александр Михайлович, помогу. Но не доложить в район не могу. Факт стал известен всем колхозникам. Бумагу составить придётся.
Он сделал акцент:
— Только скажем, что зерно похитить не успели. Зерно всё осталось на месте. И разговоры на эту тему в деревне прекрати. Пусти слух, что всё на месте.
— Так сказать никому не успели, — торопливо ответил Александр Михайлович. — Сторож только знает да помощник мой. Сторож с утра ко мне прибежал, а я помощника сразу за вами послал. Ночь почти была. Никто не знает. Сторож напуган, дома сидит.
— Ну вот ты ему и объясни, — сказал Кондрат. — Пускай молчит. Да. И часть зерна пусть воротит, коли виновен. С ним сам разберёшься. Только мне с ним надо поговорить. И объяснительную от него запишем.
— Понял, Кондрат Фролович… — закивал председатель. — Понял. По гроб жизни буду вам обязан. Не забуду вашей доброты. А бумагу дам — какую скажете. Напишу, как скажете.
Он засуетился, поднялся, чуть не опрокинув стул.
—Господи… человек вы какой хороший…, бормотал он,, какой хороший…
Кондрат смотрел на него молча.
**
Кондрат отправился в дорогу уже в сумерках.
День выдался долгим. Он провёл его в колхозе до последнего — возвращаться не спешил, словно что-то ещё удерживало. Он ещё раз обошёл все амбары, заглянул в каждый сарай, проверял запоры, двери, засовы. Ходил медленно, внимательно, с тем самым хозяйским, строгим видом, который за последние недели стал для него привычным. Уже не просто проверял — утверждал власть, порядок, новую меру жизни.
Он побывал и на барском дворе. Зашёл туда не сразу — остановился у ворот, огляделся. Двор был пустынный, притихший, будто выдохшийся. Старые постройки стояли крепко, основательно, как и прежде. Камень, добротное дерево, широкие крыши — всё говорило о том, что строили здесь не наспех и не на год.
Кондрат вошёл в барский дом.
Внутри было холодно и пусто. Полы скрипели, окна темнели, запах стоял сырой, запущенный. Он медленно прошёлся по комнатам, заглядывая в углы, словно пытался представить, как здесь раньше жили. Где ходила Ольга. Где она сидела, смеялась, смотрела в окно. Мысли эти были непрошеными, тяжёлыми, но отогнать их не получалось.
Он остановился у окна, посмотрел на двор, на темнеющее небо. Сердце неприятно сжалось, но лицо осталось неподвижным.
—Всё это, народное добро,, сказал он вслух, больше для Александра Михайловича, который стоял чуть поодаль. — И должно оно быть под замком. В строгости. В сохранности.
— Да-да, Кондрат Фролович, — поспешно кивал председатель. — Всё сделаем. Всё запрем. Назначим людей. Проверять будем.
Кондрат обернулся.
— Народное добро — это ответственность. Не только перед властью, но и перед людьми, — спокойно, но жёстко сказал он.
— Понимаю, понимаю, — Александр Михайлович почти бежал за ним по пятам, ловя каждое слово, соглашаясь ещё до того, как Кондрат его произносил. — Всё будет так, как вы сказали.
Кондрат ещё раз обошёл двор, проверил амбар, указал, где усилить засовы, где повесить дополнительный замок. Всё это он делал уже машинально, но внутри чувствовал странную тяжесть — будто за этот день прожил сразу несколько жизней.
Когда он сел в сани, на деревню уже опускались сумерки. Лошади фыркнули, дёрнулись, и дорога потянулась вперёд — тёмная, зимняя, скрипучая.
В папке у Кондрата лежала бумага.
В ней говорилось , что вся семья Потаповых была убита разбойниками. Все члены семьи перечислялись поимённо.
И среди этих имён было написано:
Ольга Григорьевна Потапова.
Барская дочка.
Кондрат чувствовал эту бумагу даже сквозь плотную корку папки. Он не доставал её, не перечитывал. Он знал каждую строчку наизусть.
Сани скрипели, лошади шли ровно, а в голове Кондрата стучала одна мысль:
Теперь она мертва на бумаге. У неё появился шанс выжить наяву.
Кондрат понимал: с этой бумагой тянуть нельзя. Справку нужно было как можно быстрее везти в город.
Он ясно видел, что именно значили эти несколько строк, выведенные кривым председательским почерком. Бумага красноречиво свидетельствовала о главном: девушка, в которой признали Ольгу Потапову, бывшую барышню, таковой не являлась. Настоящая Ольга Григорьевна Потапова, по документам, была убита несколько лет назад и похоронена в деревне Сосновка. Всё. Точка. История закрыта.
Если бумага будет принята, если её положат в дело и не станут копать глубже — это могло спасти Ольгу.
И всё же Кондрат прекрасно понимал, на какой риск идёт.
НКВД не составит никакого труда опросить жителей деревни. Людей, которые видели Потаповых. Которые могли вспомнить, что дочь пропала, а не была найдена среди убитых. Но тут уже надежда на председателя. Но тот был напуган. А страх творит с людьми невообразимое. Кондрат был уверен, что Александр Михайлович сделает так, что те мужики, что хоронили господ, подтвердят, что барская дочка теперь покоиться вместе с родителями.
Сани шли ровно, ночь сгущалась, и Кондрат, кутаясь в шинель, продолжал в мыслях искать для Ольги спасение.
Хорошо бы раздобыть ещё одну справку. О местожительстве Ольги. Тогда всё стало бы куда крепче, куда надёжнее. Одной этой бумажкой можно было бы подпереть другую — и тогда даже самый придирчивый глаз не сразу нашёл бы зацепку.
Но тут Кондрат упирался в глухую стену.
Он совершенно не знал, как к этому подступиться. Любое неверное движение, любой лишний вопрос — и внимание будет привлечено туда, куда не нужно. А внимание сейчас было опаснее прямой угрозы.
— Осторожно… — пробормотал он себе под нос, будто это слово могло служить оберегом.
К тому же Кондрата не отпускала ещё одна мысль — настойчивая, тревожная, не дающая покоя ни днём, ни ночью. Ему необходимо было узнать, взяли ли Николая в сопровождение и отправили ли уже состав в дорогу. Если Николай действительно оказался в конвойной команде, тогда хотя бы часть задуманного удалось осуществить.
Лошади фыркнули, снег скрипнул под полозьями. Впереди была деревня.
В доме было тихо: родители уже легли. Мать встала, стала собирать сыну на стол. Кондрат быстро поел. Зажёг керосиновую лампу, подвинул к себе бумагу и начал писать.
- Отдыхать когда будешь? – вздохнула Евдокия. – Ни днём, ни ночью покоя нет. Что ж это за служба такая?
- Мамань, хорошо всё. Я завтра с утра в город. Может, купить чего?
- Покой себе купи. Иначе ноги-то протянешь.
- Все в порядке со мной будет. Не переживай.
- В городе-то своём, может, к Николаю заедешь? Взял бы вон ему картошки. Братья, а как чужие. Развела вас Олька по разные стороны. Как там Коля с ней живет? Может, весточку какую привезешь?
- Ладно, мамань, время будет – заеду. Ложись, - Кондрат уткнулся в свои бумаги, показывая, что разговор окончен. Евдокия что-то еще говорила. Полезла на горячую печь к Полинке, затихла.
Кондрат тщательно выводил каждую строку отчёта о проделанной работе: объезд деревень, состояние колхозного имущества, меры по укреплению охраны, разговоры с председателями, выявленные слабые места. Слова подбирал осторожно, выверенно, без лишних эмоций, так, как требовала служба. Всё должно было выглядеть безупречно — ни малейшего намёка на личный интерес, ни одной фразы, способной вызвать вопрос.
Перо скрипело, лампа коптила, глаза слипались от усталости, но Кондрат не останавливался. Он знал: этот отчёт — его пропуск в город, его оправдание, его щит. Закончив, перечитал написанное ещё раз, поправил пару строк, аккуратно сложил бумаги и только тогда позволил себе откинуться на спинку стула.
Спал он недолго. Казалось, едва успел закрыть глаза, как надо было вставать. Мать, услышав шорох, тоже поднялась. Стала разводить огонь в печи. Застучала ухватами. Положила сыну целую чашку пшенной каши.
— Ешь. В городе-то твоем, не знай, кто тебя накормит, — проговорила тревожно.
— Да от голода не умру, — коротко ответил он.
Она перекрестила его украдкой, вздохнула, ничего не сказала.
Лошадь шла бодро, морозный утренний воздух резал лёгкие, приводя мысли в порядок. Впереди был город — с его кабинетами, коридорами, вопросами и ответами, от которых теперь зависело слишком многое.
**
Николай сидел за столом с дядькой Игнатом, тихо разговаривали. В комнате было тепло от печи, поленья потрескивали, от кружек с горячим чаем шел пар. Это был последний вечер перед уходом Коли на новую службу.
Как и говорил Кондрат, Николай сходил к Михаилу Михайловичу Степанчуку. Тот принял его сухо, без лишних слов. Сначала ничего не обещал — листал бумаги, задавал короткие вопросы, смотрел внимательно, словно примеряя Николая к будущей службе. Как выяснилось, шла проверка его кандидатуры. Дни ожидания тянулись для Николая бесконечно. Он жил между надеждой и страхом, в любой момент ожидая решения о своей дальнейшей судьбе. Впрочем, собственная судьба его мало волновала. Он переживал за Олю. Безумно хотел её видеть, знать, что она жива – здорова.
Продолжение.
- Дорогие читатели, время от времени я вас знакомлю с разными каналами. Сегодня хочу представить молодого автора, чьи рассказы заслуживают внимания. У вас есть возможность оценить его творчество. Канал "Так получилось" собрал женские истории. Надеюсь, вас не оставит равнодушными цикл рассказов "Прозрачные женщины", вот ссылочка на начало: https://dzen.ru/a/aX_c3OEF-24yM39o