— Ты должна отказаться от своей доли в пользу брата.
Людмила поставила чашку на блюдце. Руки не дрожали — она давно научилась держать себя в руках рядом с матерью.
— С какой стати?
— Ему нужнее. Ипотека, двое детей, Наташа не работает. А тебе зачем? У тебя всё есть.
Людмиле было пятьдесят три года. Она сидела на кухне у матери и слушала то, что слышала всю жизнь: Славику нужнее, Славику тяжелее, Славик — мужчина.
— Мам, бабушка оставила квартиру нам обоим. Поровну.
— Да какое поровну! — Зинаида Петровна всплеснула руками. — У тебя есть жильё, у мужа есть жильё, вы вдвоём в трёхкомнатной. А Славик?
— Наташа не работает, потому что не хочет.
— Она детей воспитывает.
— Младшему двенадцать. В школу сам ходит.
— Ты всегда была жестокой, — привычно вздохнула мать. — Вот откуда в тебе это?
Людмила промолчала. Давно научилась не отвечать на такие вопросы.
«Ты же девочка, ты сильнее». «Славику тяжелее, он мужчина, на нём ответственность». «Дочка, ты умница, сама справишься».
Пятьдесят три года — и всё те же слова.
Бабушка Вера умерла в январе, тихо, во сне. Восемьдесят девять лет. Последние три года почти не выходила из дома.
Людмила приезжала к ней каждую неделю. Сорок минут на машине — туда и обратно после работы. Привозила продукты, убиралась, слушала одни и те же истории про войну и про деда, которого никогда не видела.
Славик приезжал на Новый год и на день рождения. Иногда звонил.
— У него работа, семья, он не может часто мотаться, — объясняла мать.
До Славика было два часа на электричке. Разница с сорока минутами есть, но не такая, чтобы приезжать дважды в год.
Последний год бабушка часто заговаривала о завещании. Откладывала газету, снимала очки:
— Людочка, ты у меня хорошая. Приезжаешь, помогаешь. Славика тоже люблю, но он далеко.
Людмила каждый раз переводила разговор. Не хотела, чтобы бабушка думала — внучка за наследством ездит.
Завещание оказалось простым: квартира между внуками пополам. Однокомнатная хрущёвка, ничего особенного, но всё-таки Москва.
— Риелтор сказал, можно продать за шесть с половиной, — сообщила Людмила матери после похорон. — Каждому по три с лишним миллиона.
Вот тогда всё и началось.
— Мам, три миллиона рублей. Это не сто рублей на мороженое.
— Вот именно. Три миллиона. Славику нужнее.
— Я не буду отказываться от наследства.
Зинаида Петровна посмотрела на дочь так, будто та плюнула ей в лицо.
— Значит, вот ты какая. Я всегда знала — на тебя нельзя положиться.
У Людмилы действительно было «всё» в понимании матери. Квартира, доставшаяся от свекрови. Муж Геннадий, инженер. Взрослая дочь Катя. Стабильная работа бухгалтером.
Только крыша текла третий год, ремонт не делали пятнадцать лет, машина разваливалась, а до пенсии ещё семь лет. Откладывать было не с чего.
Следующие три недели превратились в ад.
Мать звонила каждый день, иногда по два-три раза. Давила на жалость, на совесть, на семейные ценности.
— Бабушка бы хотела, чтобы ты помогла брату.
— Бабушка оставила квартиру поровну. Значит, хотела именно так.
— Она была старая, не понимала.
— Она была в здравом уме. Сама ходила к нотариусу.
— Откуда ты знаешь?
— Я её возила.
Мать замолчала, но ненадолго.
— Ты её настроила против Славика.
— Мам, я не знала про завещание до похорон.
— Врёшь.
Людмила положила трубку. Руки всё-таки дрожали.
Славик позвонил через несколько дней. Голос странный — не такой, как обычно. Обычно он говорил снисходительно, хотя Людмила была старше на восемь лет.
— Люда, надо поговорить. Не по телефону.
Встретились в кафе возле метро. Славик выглядел измотанным: лицо серое, под глазами тени.
— Знаю, что мать тебя достала, — начал он. — Мне тоже звонит каждый день.
— Требует, чтобы ты отказался в мою пользу?
— Очень смешно. Она требует, чтобы я забрал всю квартиру.
— Это я поняла.
— Люда, ты не понимаешь. Не знаешь, что там происходит.
Людмила отхлебнула остывший кофе.
— Расскажи.
— У неё проблемы. Большие. Она влезла в какую-то историю с деньгами.
— Какую историю?
— Точно не знаю, она не говорит. Но я понял — она кому-то должна. Много. И этот кто-то давит.
Людмила медленно поставила чашку.
— Мама? Должна?
— Две недели назад звонила, плакала. Просила двести тысяч. Говорила — на лекарства. Какие лекарства за двести тысяч?
— Ты дал?
— Дал. Было отложено на страховку машины.
— И?
— Через неделю снова звонит. Ещё сто пятьдесят. Анализы, процедуры.
— Дал?
Славик покачал головой.
— Не было. Ипотека, дети. Наташа и так на нервах.
Людмила молчала, переваривая услышанное.
— А теперь она хочет, чтобы ты получил всю квартиру и отдал ей деньги?
— Похоже на то.
— Сколько она должна?
— Не знаю. Думаю, много.
Вечером Людмила рассказала мужу всё. Геннадий слушал молча, не перебивая.
— Либо мошенники, либо что-то ещё серьёзнее, — сказал он наконец.
— Какие мошенники? Ей семьдесят два года.
— Вот именно. На таких и охотятся. Пенсионерки, одинокие, с накоплениями.
— Думаешь, её обманули?
— Надо выяснить. Поговорить с ней напрямую.
— Она моя мать.
— Твоя мать, которая требует три миллиона неизвестно на что.
Людмила понимала: муж прав. Но от предстоящего разговора заранее мутило.
Она приехала без предупреждения. Открыла дверь своим ключом, вошла — и сразу почувствовала: что-то не так.
В прихожей громоздились какие-то коробки, с кухни тянуло горелым, а из комнаты доносились голоса.
Людмила тихо прошла по коридору.
— Зинаида Петровна, вы же понимаете, что терпение не бесконечное, — мужской голос, мягкий, но с металлом.
— Я отдам, мне только время нужно, — голос матери был тонким, просительным. Людмила никогда его таким не слышала.
— Вы это говорили месяц назад. И два месяца назад.
— Сейчас всё решится. Моя мать умерла, осталась квартира. Я договорюсь с детьми — они продадут, отдадут мне деньги.
— Вся квартира?
— Да. Я договорюсь.
Людмила толкнула дверь.
За столом сидели мать и мужчина лет сорока пяти в дорогом костюме. Запонки, часы с массивным браслетом. Перед ними бумаги.
— Людочка! — мать вскочила, побелев. — Ты что здесь делаешь?
— Хотела навестить. А это кто?
— Знакомый. По делам.
Мужчина неторопливо поднялся, собрал бумаги в папку.
— Я пойду. Зинаида Петровна, мы свяжемся. Не забывайте о наших договорённостях.
Он вышел. Хлопнула входная дверь.
— Мам, что происходит? Кто это был?
— Никто.
— Мам.
— Отстань.
— Ты кому-то должна? Сколько?
Зинаида Петровна молчала. Потом вдруг обмякла, словно из неё выпустили воздух. Опустилась на стул.
— Полтора миллиона.
У Людмилы зашумело в ушах.
— Как? Откуда?
— Долгая история. Ты не поймёшь.
— Попробуй объяснить.
История оказалась такой, что Людмила не знала — плакать или кричать.
Три года назад Зинаида Петровна познакомилась с мужчиной. Интеллигентный, образованный, младше на десять лет, недавно развёлся. Разговорились случайно — в поликлинике, в очереди к терапевту.
— Вы встречались?
— Мы дружили.
— Мам, тебе семьдесят два.
— И что? Мне нельзя иметь друзей?
Друг оказался обаятельным. Сергей Николаевич. Цветы, кафе, красивые слова. Зинаида Петровна расцвела. Людмила замечала перемены, но решила — мать нашла подруг или записалась в какой-нибудь кружок.
Через полгода «хороший человек» рассказал о проблемах с бизнесом. Партнёр подвёл, срочно нужны деньги, буквально на месяц.
— Сколько ты дала?
— Сначала сто тысяч.
— Откуда?
— Откладывала. На памятник отцу.
Потом было ещё сто. Потом ещё. Сергей Николаевич каждый раз возвращал — в срок, как обещал. Даже с процентами.
А потом попросил триста тысяч. Срочно, сделка срывается. Если поможет — женится на ней. Будут жить вместе, он о ней позаботится.
— Мам, ты ему поверила?
— Он три раза вернул деньги. Почему я должна была не верить?
— Это классическая схема. Вернуть мелкие суммы, чтобы потом попросить крупную.
— Я не смотрю передачи про мошенников.
Триста тысяч мать взяла в кредит.
Мужчина исчез. Телефон отключён, адрес оказался выдуманным. Кредит надо платить — денег нет. Она взяла второй кредит, чтобы гасить первый. Потом третий. Потом пошла в контору с «быстрыми займами».
— Там же проценты огромные.
— Знаю. Теперь знаю.
Проценты росли как снежный ком. Начали приходить коллекторы. Звонили, писали, стучали в дверь. Потом пришёл тот самый мужчина в костюме.
— Он сказал, что выкупил мой долг. Теперь я должна им. Полтора миллиона.
Людмила вышла из подъезда и села на лавочку во дворе. Ноги не держали.
Полтора миллиона. Из-за желания быть кому-то нужной. Из-за афериста, который охотился на одиноких женщин.
Но больше всего поразило другое.
Три года мать встречалась с этим человеком, брала кредиты, тонула в долгах — и ни разу не сказала дочери. Не попросила совета. Не намекнула.
А Людмила в это время каждую неделю ездила к бабушке. Иногда заходила к матери — пили чай на этой самой кухне. Мать улыбалась, говорила: всё хорошо.
Всё хорошо. Три года подряд.
Зато когда стало невыносимо — сразу: «Отдай брату». Славик должен получить всю квартиру и передать деньги матери.
А Людмила? Как всегда, обойдётся.
Телефон завибрировал. Славик.
— Узнала?
— Узнала.
Рассказала всё.
— Полтора миллиона… — выдохнул брат. — Как она могла? В её-то возрасте?
— Славик, она одинокая. Ей захотелось тепла.
— Тепла? За полтора миллиона?
— Она не знала, чем это кончится.
Славик помолчал.
— Люда, а если пусть сама разбирается? Она взрослый человек. Сама влезла — сама пусть выкручивается.
— Она наша мать.
— Мать, которая три года врала. Которая требовала отказаться от наследства, даже не объяснив зачем.
Людмила не нашла что ответить.
Вечером позвонила Наташа. Голос сухой, недовольный.
— Люда, нам надо поговорить. Славик всё рассказал.
Людмила никогда не ладила с невесткой. Та с первого дня вела себя так, будто ей все должны.
— Я понимаю — это твоя мать. Но давай честно: она сама виновата. Пусть сама и расхлёбывает.
— Наташа, ей семьдесят два.
— И что? Она маленькая? Не понимала, что делает? Теперь мы должны за неё платить?
— Никто не говорит, что вы должны.
— Вот и хорошо. Славик свою долю заберёт. А ты делай что хочешь.
Людмила повесила трубку.
Геннадий нашёл её на балконе. Она стояла, глядя на вечерний двор, и курила — впервые за десять лет.
— Наташа?
— Да.
— Что сказала?
— Что помогать не будут. Мать сама виновата.
Геннадий помолчал.
— Формально она права.
— Гена.
— Формально. По-человечески — нет. Но юридически — да. Никто не заставлял твою мать брать кредиты.
— Она одинокая. Её обманули.
— Да. И это страшно. Но это её решения. Она могла спросить совета. Могла рассказать тебе. Не стала.
На следующий день Людмила поехала к юристу. Виктор Семёнович когда-то помогал с документами на квартиру, она ему доверяла.
Он долго изучал бумаги, которые мать отдала после уговоров.
— Интересная ситуация, — сказал наконец.
— Что именно?
— Здесь несколько договоров займа от микрофинансовой организации. Проценты начислены некорректно — есть превышение предельной ставки по закону о потребительском кредите. Плюс незаконные штрафы и пени.
— То есть она должна меньше?
— Реальная сумма задолженности — около миллиона. Может, девятьсот тысяч.
Людмила почувствовала, как внутри что-то отпустило.
— А эти люди, которые выкупили долг?
— Цессионарии. Да, они имеют право требовать, но только в рамках закона. Визиты на дом без согласия должника, угрозы — это уже нарушение. Статья 14.57 КоАП, а если докажем вымогательство — и уголовная.
— Они приходили.
— Значит, есть основания для заявления в полицию и жалобы в Центробанк.
Неделю спустя Людмила сидела дома над документами, исписав уже третий лист расчётами.
— Юрист подтвердил: реальный долг — девятьсот тысяч, — сказала она Геннадию. — Если мать подпишет заявления, можно ещё снизить. Но это время, суды.
— И что ты решила?
— Моя доля — три миллиона двести пятьдесят. Отдам матери девятьсот — останется два триста пятьдесят.
— А Славик?
— Пусть сам решает.
Геннадий сел рядом, взял её за руку.
— Ты уверена?
— Нет. Но не могу её бросить. Она моя мать.
— Знаю.
— Это не значит, что я её простила. Просто не хочу быть такой, как она. Не хочу выбирать, кого любить, а кого — нет.
Людмила позвонила брату.
— Я приняла решение. Продаём квартиру, делим поровну. Из своей доли отдаю матери девятьсот тысяч на погашение долга. Что ты будешь делать — твоё дело.
Пауза.
— Люда, это несправедливо. Почему ты должна платить, а я — нет?
— Потому что я так решила.
— Подожди. Я тоже могу добавить. Двести. Или триста. Только Наташе не говори.
— Она разве не знает?
— Нет. И не узнает. У меня есть заначка, о которой она не в курсе.
Людмила молчала.
— Люда?
— Удивлена. Что ты вообще предложил.
— Я не совсем пропащий, знаешь ли.
Впервые за эти недели Людмила улыбнулась.
Восьмое марта выпало на субботу. Людмила купила матери цветы и торт — как каждый год.
— Зачем приехала? — буркнула мать, открывая дверь.
— С праздником поздравить.
— А, проходи.
Сели на кухне. Зинаида Петровна включила чайник, не поднимая глаз.
— Мам, надо обсудить ситуацию.
— Не хочу.
— Придётся. Я была у юриста. Несколько раз.
Мать замерла у плиты.
— Зачем лезешь? Сама разберусь.
— Как? Денег нет, пенсия маленькая, эти люди приходят.
— Они не угрожают.
— Мам, я слышала ваш разговор.
Зинаида Петровна медленно опустилась на стул.
— А Славик знает?
— Знает. И поможет. Триста тысяч даст.
Мать подняла голову.
— Славик?
— Да.
— Он же говорил — денег нет.
— Нашёл.
Молчание. Потом:
— А ты?
— И я.
— Сколько?
— Сколько нужно. Реальный долг — девятьсот тысяч. Триста от Славика, шестьсот — от меня.
— Но это же твои деньги… Бабушка тебе оставила.
— Бабушка оставила нам со Славиком. А ты — моя мать.
Зинаида Петровна долго смотрела в стол.
— Я не заслужила.
— Что?
— Не заслужила твоей помощи. Всю жизнь… всю жизнь несправедливо к тебе относилась. Славику давала больше, внимания, денег, всего. Думала — ты сильная, справишься.
— Он не слабый, мам. Просто привык, что ему дают.
— Может быть. — Мать подняла глаза, и Людмила увидела в них слёзы. — Ты знаешь, почему я с этим Сергеем связалась?
— Потому что он тебя обманул.
— Нет. То есть да, обманул. Но я поверила, потому что хотела верить. Хотела, чтобы кто-то был рядом. Чтобы не одной. Отец умер двенадцать лет назад, Славик далеко, ты приезжаешь на пару часов и уходишь. А я сижу тут одна, в четырёх стенах. День за днём.
— Ты могла сказать.
— Как? Ты бы решила — жалуюсь, ною. А я хотела, чтобы кто-то сам догадался. Сам увидел.
Людмила смотрела на мать. Семьдесят два года, седые волосы, руки в пигментных пятнах — и всё ещё ждёт, что кто-то догадается.
— Мам, так не бывает. Люди не умеют читать мысли. Если тебе что-то нужно — надо говорить.
— Знаю. Теперь знаю.
Сделка прошла в апреле. Покупатели попались спокойные, документы оформили за три недели. Деньги разделили: каждому по три миллиона двести тысяч с небольшим.
Людмила перевела матери шестьсот тысяч. Славик — триста.
Юрист отправил коллекторскому агентству претензию с требованием перерасчёта и копиями заявлений в полицию и Центробанк. Через неделю они согласились принять оплату без дополнительных процентов и штрафов.
Долг был закрыт.
Людмила стояла в прихожей у матери, собираясь уходить. Зинаида Петровна казалась меньше, чем раньше — ссутулившаяся, постаревшая. Совсем не та властная женщина из детства, которая одним взглядом могла заставить замолчать.
— Мам, — сказала Людмила. — Я хочу, чтобы ты знала.
— Что?
— Я тебя люблю. Несмотря ни на что.
Зинаида Петровна смотрела на неё долго — так долго, что Людмила уже решила: не ответит. Потом шагнула вперёд и обняла. Неловко, коротко, непривычно.
— Я тебя тоже. Просто никогда не умела это показывать.
Людмила вышла из подъезда. Солнце уже пригревало по-весеннему.
Достала телефон. Сообщение от Кати: «Как прошло? Бабушка в порядке?»
Набрала ответ: «В порядке. Долг закрыли».
Два миллиона шестьсот пятьдесят тысяч — столько осталось после всего. На ремонт крыши хватит. На машину — нет.
Но это ничего. Справятся.
Всегда справлялись.