Столик номер семь стоял у окна – угловой, на двоих, с видом на набережную. Я работала в «Причале» третью неделю и уже выучила, какие столики любят постоянные гости, где сквозит от двери, куда не достаёт свет вечерних фонарей. Но столик номер семь оставался загадкой.
Каждый вечер ровно в семь часов Сергей Павлович – официант, работавший здесь дольше всех, сутулый, молчаливый, с руками, на которых вены выступали синими ручейками – подходил к этому столику. Зажигал свечу в низком стакане. Клал меню, открытое почему-то на странице с десертами. И складывал белую салфетку розой – четыре лепестка, острый бутон.
Потом стоял рядом. Ждал. И через полчаса уносил всё обратно.
Столик был пустой.
– Не суйся, – сказала мне повариха Зина, когда я спросила. – Сергей своих чудачеств не объясняет. А Виктор Андреевич разрешает.
Виктор Андреевич – хозяин. Грузный мужчина за шестьдесят, с бровями, сросшимися на переносице, с квадратными пальцами без колец. Он унаследовал «Причал» от отца и перестроил его по своему вкусу: деревянные панели, медные лампы, запах моря даже зимой. Ресторан стоял на набережной с восемьдесят четвёртого года – сначала как обычная столовка, потом кооператив, потом – полноценное заведение с белыми скатертями и картой вин.
Хозяин не просто разрешал – он платил. Каждый вечер в кассе пробивался чек за столик номер семь: бокал белого, салат с рукколой, чизкейк. Еда, которую никто не ел. Повара готовили, официанты уносили на кухню, потом выбрасывали. Тридцать дней в месяц. Десять лет подряд.
Я думала – ритуал. Примета. Может, Сергей загадал: пока столик занят хотя бы тенью, ресторан будет работать. Глупость, конечно. Но за сорок лет жизни я усвоила: глупости часто оказываются единственным, что держит людей на плаву.
Моя собственная глупость называлась «работа в ресторане после двадцати лет брака». Муж ушёл к женщине, которая не задавала вопросов. Двадцать лет я строила дом – не метафорически, буквально: выбирала обои, спорила о плитке, развешивала шторы. А он взял и ушёл. Оставил записку на кухонном столе: «Прости. Не могу больше».
Не смог – чего? Я до сих пор не знала.
Квартиру продали, деньги поделили. Я сняла однушку с голыми стенами и чужой мебелью и устроилась в «Причал». Официанткой. В сорок два года. Ноги гудели к концу смены, спина ныла, и каждое утро я смотрела в зеркало на женщину с облупившимся лаком на коротких ногтях и спрашивала себя: это всё?
Мама сказала: «Мариночка, ты опустилась». Я ответила: «Я поднимаюсь. Просто начинаю с нуля».
Она не поверила. Я сама не верила.
С Сергеем Павловичем мы работали в разные смены, почти не пересекались. Он – утро и вечер, я – день. Зина говорила: он здесь дольше всех, с девяносто четвёртого. Тридцать два года. Пришёл мальчишкой, остался стариком. Никогда не опаздывал, никогда не болел, никогда не просил отпуск в сезон.
– Железный человек, – говорила Зина. – Только без сердца.
Я не согласилась. Человек без сердца не стал бы каждый вечер обслуживать пустой стол.
В тот четверг Лена заболела, и мне пришлось остаться на вечернюю смену. Без пятнадцати семь я была в зале – протирала бокалы, поглядывала на дверь. Гостей было немного: пара у камина, компания студентов в углу, пожилой мужчина с газетой.
Сергей Павлович вошёл в зал ровно в семь. Я посмотрела на часы – секунда в секунду. Будто по будильнику.
Он подошёл к столику номер семь. Достал из кармана зажигалку – старую, бензиновую, с выцарапанной буквой «Л». Чиркнул. Огонёк вспыхнул и перекинулся на фитиль свечи. Сергей Павлович прикрыл пламя ладонью, пока оно не окрепло.
Потом положил меню – аккуратно, ровно по центру. Открыл на последней странице. Десерты: чизкейк, тирамису, панна-котта.
И начал складывать салфетку.
Я видела, как двигаются его пальцы – точные, привычные. Сгиб, поворот, ещё сгиб. Ткань послушно ложилась в нужную форму. Через минуту на столе лежала роза – белая, с острым бутоном, с четырьмя лепестками, загнутыми наружу.
Он отступил на шаг. Посмотрел. Поправил что-то невидимое.
И замер.
– Сергей Павлович, – позвала я. – Вас на кухне спрашивают.
Он вздрогнул. Обернулся. В глазах мелькнуло что-то – не испуг, нет. Вина. Как будто я застала его за чем-то запретным.
– Спасибо, Марина. Сейчас подойду.
Но не подошёл. Стоял у столика ещё двадцать минут. Я видела из-за барной стойки: он шевелил губами. Не знаю, говорил ли вслух. Может, просто шептал. Может, молился. А может – разговаривал с кем-то, кого я не видела.
В подсобке на стене висели фотографии – история ресторана. «Причал» в восьмидесятые: деревянные столы, клетчатые скатерти, портрет Брежнева на стене. «Причал» в девяностые: пластик, дешёвые стулья, неоновая вывеска. «Причал» в нулевые: первый ремонт при Викторе Андреевиче, белые скатерти, приличное меню.
И одна фотография отдельно: Сергей Павлович, молодой, почти неузнаваемый – стройный, с тёмными волосами, с улыбкой, которую я никогда не видела на его лице. Рядом с ним стояла женщина в светлом платье. Тоже улыбалась. За их спинами – столик. Угловой. У окна.
Номер семь.
Я поняла, что пялюсь, только когда услышала голос:
– Лиза. Его жена.
Виктор Андреевич стоял в дверях. Тяжёлый, как всё в этом ресторане. Но глаза – грустные.
– Простите. Я просто…
– Ты спрашиваешь себя, зачем он это делает.
Не вопрос. Утверждение. Я кивнула.
– Идём. Расскажу.
Мы сели за служебный столик у кухни – маленький, без скатерти, с выцарапанными на столешнице инициалами какого-то поварёнка из девяностых. Виктор Андреевич налил мне чай – не спрашивая, хочу ли. Налил себе. Молчал минуту, две. За стеной звенела посуда, кто-то из поваров ругался по-узбекски.
Потом он заговорил.
– Сергей пришёл к нам в девяносто четвёртом. Ещё отец был жив. Пацан – двадцать шесть лет, ничего не умел. Руки тряслись, когда нёс поднос. Роняли стаканы – штук пять в первую неделю. Отец хотел выгнать.
– Но не выгнал.
– Не выгнал. Сказал: «Этот не украдёт. Не напьётся. Будет работать, пока не упадёт». Отец разбирался в людях лучше меня.
Виктор Андреевич отхлебнул чай. Поморщился.
– Тридцать два года назад. Он здесь дольше меня – я тогда ещё в армии был, в Чечню попал во вторую кампанию. Вернулся – а Серёга уже как родной. Знал ресторан лучше, чем я. Знал, какие стулья скрипят, где течёт труба, какой поставщик возит свежую рыбу, а какой – размороженную.
– Он мог бы стать управляющим?
– Мог. Я предлагал. Трижды. Он отказывался. Говорил: «Мне нравится обслуживать. Это – моё».
Виктор Андреевич помолчал.
– В девяносто восьмом он познакомился с Лизой. Прямо здесь. За столиком номер семь.
Я затаила дыхание.
– Она пришла одна. Был апрель, дождь, понедельник – народу никого. Она сняла мокрый плащ, повесила на спинку стула и села. Серёга подошёл принять заказ – и всё. Пропал.
– Любовь с первого взгляда?
– Не знаю. Может, да. Она читала меню с конца – с десертов начинала, ей так нравилось. Говорила: «Жизнь слишком короткая, чтобы откладывать сладкое». Он это запомнил на всю жизнь. До сих пор кладёт меню открытым на последней странице.
Я вспомнила: да. Каждый вечер. Десерты: чизкейк, тирамису, панна-котта.
– Она стала приходить каждую неделю. Понедельник, семь вечера, столик номер семь. Заказывала чизкейк и белое вино. Он приносил – и они разговаривали. По полчаса, по часу. Я смотрел и думал: парню конец.
– В хорошем смысле?
– В единственном. Когда мужчина смотрит на женщину так – он уже не принадлежит себе.
Виктор Андреевич допил чай. Поставил чашку.
– Через год они поженились. Я был свидетелем. ЗАГС на Пушкинской, потом – банкет здесь. Отец закрыл ресторан на весь вечер, первый и последний раз в жизни.
– А Лиза?
– Лиза… она была – как тебе сказать. Свет. Не в том смысле, что идеальная. Нет. Она могла и поругаться, и замолчать на неделю, характер тот ещё. Однажды запустила в Серёгу тарелкой – прямо здесь, на кухне. Он уворачиваться не стал. Стоял и ждал, пока она успокоится.
– Из-за чего поссорились?
– Не помню. Что-то мелкое. Всегда мелкое. Но когда она входила в комнату – комната становилась теплее. Не знаю, как это объяснить. Просто – теплее.
– У них были дети?
– Дочь. Катя.
Он замолчал. Надолго. Я не торопила.
За стеной повар уронил что-то тяжёлое. Выругался. Зина крикнула: «Руки из одного места!» Обычный вечер.
– В две тысячи шестнадцатом Лиза погибла, – сказал Виктор Андреевич. – Апрель. Двадцать третье. Мокрый снег, дорога – каша. Она ехала с дачи, Серёга должен был везти, но задержался на работе. У нас был банкет, юбилей какого-то депутата. Пятьдесят человек, VIP-обслуживание, уйти нельзя.
Он потёр лоб.
– Она не стала ждать. Позвонила, сказала: «Не волнуйся, сама доеду». Десять километров до города, трасса скользкая. Машину занесло на повороте, вынесло на встречку. Грузовик. Мгновенно.
У меня перехватило горло. Я хотела сказать что-то, но Виктор Андреевич поднял руку.
– С тех пор – десять лет – он приходит каждый вечер. Семь часов. Столик номер семь. Зажигает свечу. Ставит её заказ – бокал белого, салат, чизкейк. Ждёт.
– А вы… платите?
– Плачу. С самого начала. Первый раз он хотел из своих – я не разрешил.
– Почему?
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Потому что я потерял жену в две тысячи десятом. Рак. Она болела два года. Последние три месяца не вставала. Я сидел рядом, держал за руку, а она таяла – день за днём, как свеча.
Голос не дрогнул. Но я видела, как напряглись желваки.
– Если бы у меня был столик, за которым я мог бы сидеть и чувствовать, что она рядом… я бы тоже приходил. Каждый вечер.
Он встал.
– Не трогай его, Марина. Это не чудачество. Это – как он любит. Единственный способ, который остался.
– А дочь? – спросила я. – Катя?
Виктор Андреевич остановился у двери.
– Катя уехала через два года после смерти Лизы. В восемнадцатом. Ей было девятнадцать – только школу закончила, поступила в институт в другом городе. Сказала отцу: «Ты любишь мёртвую больше, чем живую». Хлопнула дверью. Ушла. Восемь лет не разговаривают.
– Совсем?
– Совсем. Он звонил первый год. Каждую неделю. Она не брала трубку. Потом перестал. Сказал мне: «Она права. Я не умею любить живых».
Он вышел. Я осталась сидеть. Чай остыл, но я не замечала.
За стеной Сергей Павлович, наверное, уже уносил нетронутый бокал вина. Салат с рукколой. Чизкейк.
Ужин для женщины, которая умерла десять лет назад.
После этого разговора я стала замечать детали. Маленькие, почти незаметные.
Как Сергей Павлович касается спинки стула – того, что напротив. Не садится, нет. Просто проводит ладонью по дереву, будто проверяет – тёплое ли.
Как поправляет меню, если оно сдвинулось на миллиметр. Ровно по центру, ровно параллельно краю стола.
Как стоит у столика в семь вечера – не просто стоит, а будто слушает. Наклоняет голову чуть влево. Прикрывает глаза.
Кого-то, кого я не вижу.
Однажды я пришла на час раньше и застала его за подготовкой. Он гладил скатерть – методично, сантиметр за сантиметром. Разглаживал каждую складку.
– Сергей Павлович, – окликнула я.
Он обернулся. Без удивления, без вины – в этот раз.
– Лиза не любила мятое, – сказал он. – Говорила: скатерть – это лицо стола. Лицо должно быть чистым.
Я кивнула. Не знала, что ответить.
– Вы думаете – я сумасшедший, – продолжил он. – Все думают. Зина думает, Андрей с кухни думает, девочки-посудомойщицы шепчутся.
– Я не думаю.
Он посмотрел на меня – внимательно, испытующе.
– Почему?
– Потому что у меня муж ушёл три месяца назад. Двадцать лет вместе – и ушёл. Оставил записку.
– Мне жаль.
– Не надо. Я не рассказываю для жалости. Я рассказываю, потому что понимаю. Когда теряешь – хватаешься за что угодно. За привычки. За ритуалы. За пустой стол.
Он молчал.
– Ваш способ – не хуже других, – сказала я.
И ушла.
В подсобке, на нижней полке стеллажа с полотенцами, лежала старая папка. Я нашла её случайно – искала чистые салфетки для зала. Папка была картонная, потёртая, с надписью «Личное».
Внутри – фотографии. Штук двадцать.
Сергей и Лиза на свадьбе. Она – в простом белом платье, без фаты. Он – в костюме, который висел на нём мешком. Оба смеялись.
Сергей и Лиза на море. Какой-то южный город, пальмы на заднем плане. Она загорелая, с выгоревшими волосами. Он – бледный, видно, что обгорел.
Сергей, Лиза и маленькая девочка. Девочке года три – тёмные волосы, серьёзные глаза. Катя.
Я смотрела на эти фотографии и думала: они были счастливы. По-настоящему. Не так, как мы с Игорем – терпели друг друга, притирались, ссорились и мирились по привычке. А по-настоящему – когда смотришь на человека и понимаешь: это – он. Единственный.
Я положила папку обратно.
Февраль тянулся серыми днями. Снег то таял, то сыпался снова. В ресторане было тихо – несезон. Я выучила имена постоянных гостей: Аркадий Семёнович, который приходил по вторникам на борщ; Ольга Николаевна с подругой – каждую пятницу, чай с пирожными; молодая пара, которая всегда садилась у камина и держалась за руки.
Научилась складывать салфетки – не розами, этому Сергей Павлович не учил, но простые формы: веер, лилия, конверт. Перестала путать вино из Тосканы с вином из Пьемонта. Освоила кассу.
Жизнь входила в колею.
И однажды – это было в среду, двадцать шестого февраля – в ресторан вошла девушка.
Ей было под тридцать. Тёмные волосы, стянутые в тугой хвост – ни одной выбившейся пряди. Глаза – внимательные, напряжённые. Говорила быстро, глотая окончания слов. Куртка – дорогая, но мятая, будто спала в ней.
– Стол на одного, – сказала она. – Подальше от окна.
Я проводила её к столику у стены. Принесла меню.
– Будете готовы – позовите.
Она кивнула. И не открыла меню. Сидела, смотрела перед собой. Руки на коленях – сжатые в кулаки.
Ждала.
Без пятнадцати семь.
Я поняла за минуту до того, как это случилось. Что-то в линии её плеч – напряжённых, будто перед прыжком. В том, как она смотрела на угловой столик у окна – не отрываясь, почти не моргая.
Сергей Павлович вошёл в зал ровно в семь. Как всегда. Секунда в секунду.
Подошёл к столику номер семь. Достал зажигалку. Чиркнул. Зажёг свечу.
Положил меню.
Начал складывать салфетку.
Девушка встала.
Он замер. Салфетка выпала из рук – белая ткань на тёмном полу.
– Папа.
Он не двигался. Она тоже.
– Папа, это я.
Тишина в ресторане стала осязаемой. Пара у камина перестала разговаривать. Аркадий Семёнович оторвался от борща.
Я видела, как побелели костяшки на руках Сергея Павловича. Как дёрнулся кадык. Как он медленно, очень медленно, повернулся.
– Катя?
Она кивнула. Глаза блестели.
– Виктор Андреевич позвонил. Сказал… сказал, ты болен.
Сергей Павлович молчал. Лицо – пустое. Будто не верил своим глазам.
– Я думала – ты не хочешь меня видеть, – сказала она. Голос дрожал. – Думала – тебе всё равно. Ты же никогда не звонил. Ни разу за восемь лет. Я ждала. Первый год – ждала каждый день. Смотрела на телефон и ждала. А ты молчал.
– Ты сказала – не звонить. Ты сказала…
– Я была дура! – голос сорвался. – Девятнадцать лет, господи. Мама умерла, а ты – ты был здесь каждый вечер. Не со мной. С пустым столом. Я злилась. Не понимала.
– Катя…
– Я до сих пор не понимаю!
Она почти кричала теперь. Слёзы катились по щекам – она не вытирала.
– Она умерла, папа. Умерла. Десять лет назад. А ты – живой. Я живая. И ты всё это время сидел здесь и кормил призрака. Готовил ужин для призрака. А я – настоящая. Я здесь. И ты меня не видел.
Сергей Павлович молчал. Я видела, как трясутся его плечи. Он не плакал – не умел, наверное, разучился за эти годы. Но что-то ломалось внутри, это было видно.
– Я не мог, – прошептал он. – Не мог отпустить.
– А меня – мог. Меня отпустить – легко.
Она развернулась. Пошла к двери. Я стояла за стойкой, не зная, что делать. Виктор Андреевич вышел из кухни – видимо, слышал всё.
И тогда Сергей Павлович сказал:
– Розы.
Катя остановилась. Не обернулась – но остановилась.
– Салфетки. Она научила меня складывать. В девяносто девятом, когда ты родилась. Ты была такая маленькая – помещалась на ладони. Я боялся тебя держать. А Лиза сказала: «Серёжа, нельзя просто класть салфетку. Надо делать красиво. Для людей. Для жизни».
Катя медленно повернулась.
– Я делаю розы, – продолжал он. – Каждый вечер. Десять лет. Потому что она просила. Потому что это – единственное, что я умею делать хорошо. Любить. Долго. Даже когда нет смысла. Даже когда все говорят – отпусти.
Голос ломался.
– Я не знал, как любить тебя, Катя. Ты была слишком живая. Слишком настоящая. Ты уходила, возвращалась, кричала, плакала, требовала. А я… я не умел. Я боялся – сделаю что-то не так, скажу что-то не то, и потеряю. Как её. А Лиза – она никуда не денется. Она здесь. За этим столом. Она не уйдёт. Не обидится. Не скажет, что я плохой отец.
Катя стояла неподвижно.
– Ты знаешь, – сказала я. Сама не знаю, почему заговорила. Может, потому что не могла молчать. – Он складывает салфетки розой каждый день. Даже когда никто не видит. Даже за твой столик сегодня – я проверила. Ту же самую розу.
Она посмотрела на меня.
– Четыре лепестка. Острый бутон. Для каждого гостя. Для каждого стола. Не только для неё. Для всех.
– Так ведь? – Катя спросила отца. – Четыре лепестка?
Он кивнул.
– Мама так делала.
– Да.
Она прошла мимо меня. Медленно. Подошла к столику номер семь. К свече, к меню, открытому на десертах.
И села.
Сергей Павлович смотрел на неё – не шевелясь.
– Можно, – сказала она. – Можно я… посижу здесь?
Он подошёл. Наклонился. Поднял салфетку с пола – ту, что выронил. Расправил. Начал складывать – привычными, отточенными движениями. Четыре сгиба, поворот, ещё два сгиба.
Роза. Белая. Идеальная.
Он положил её перед дочерью.
Катя взяла салфетку. Провела пальцем по лепесткам. И заплакала – тихо, беззвучно. Слёзы капали на белую ткань.
Сергей Павлович сел напротив.
Впервые за десять лет столик номер семь был занят.
Я отвернулась. Виктор Андреевич стоял у кухни, смотрел на них. Глаза у него блестели – он тоже не вытирал.
– Пробей чек, – сказал он тихо. – На двоих. Как обычно.
– Но они же ничего не заказывали.
Он усмехнулся.
– Закажут. У них теперь есть время.
Я вернулась к работе. Обслужила пару у камина – они попросили ещё вина. Принесла счёт Аркадию Семёновичу – он оставил чаевые, как всегда. Навела порядок за стойкой. Протёрла бокалы.
А за столиком номер семь сидели отец и дочь.
Она открыла меню – с конца, с десертов. Он заметил. Я видела, как дрогнули его губы.
– Мама всегда так делала, – сказала Катя.
– Знаю.
– Ты поэтому…
– Поэтому.
Они не обнимались. Не говорили громких слов. Просто сидели, и свеча горела между ними, и за окном фонари отражались в мокром асфальте.
Я подошла.
– Готовы заказать?
Катя посмотрела на меня. Глаза красные, но спокойные.
– Чизкейк. И два чая. Пожалуйста.
– Чай какой? – спросила я на автомате. – Чёрный, зелёный?
– Чёрный. Мама любила чёрный.
Я записала. Хотела уйти, но Катя добавила:
– Спасибо. За то, что сказали. Про салфетки. Я не знала.
Я кивнула.
Виктор Андреевич сам вынес чизкейк. Поставил на стол, положил две вилки – хотя заказывали одну порцию.
– С возвращением, Катюша.
Она подняла голову.
– Виктор Андреевич. Спасибо, что позвонили.
– Надо было раньше. Но твой отец запретил. Боялся – навязываться.
Сергей Павлович опустил глаза.
– Папа, – сказала Катя. – Ты – идиот.
Он кивнул. Серьёзно, без улыбки.
– Знаю.
– Я тоже.
– Знаю.
Она рассмеялась. Сквозь слёзы – но рассмеялась. И он улыбнулся – впервые за вечер. За много вечеров, наверное.
Ресторан закрывался в одиннадцать. К десяти зал опустел – только они остались. За столиком номер семь.
Я протирала бокалы. Смотрела.
Они разговаривали. Тихо. Иногда замолкали надолго – но это было нормальное молчание, не враждебное. Катя что-то показывала на телефоне – фотографии, наверное. Сергей Павлович наклонялся, смотрел. Один раз коснулся экрана – осторожно, кончиками пальцев.
– Это внучка? – услышала я.
– Дочка подруги. Мы живём вместе.
– А ты…
– Не замужем. Пока не нашла такого, как ты.
Он покачал головой.
– Не надо такого. Найди лучше.
– Поздно учить, пап. Я уже выросла.
В половине одиннадцатого Катя встала. Обошла стол. Наклонилась к отцу.
Обняла.
Он замер – на секунду, две. А потом поднял руки и обнял её в ответ. Неуклюже, будто разучился. Но обнял.
Они стояли так – долго. Свеча догорала в стакане. Фитиль трещал.
Виктор Андреевич выключил музыку. В ресторане стало тихо.
– Я приеду завтра, – сказала Катя. – И послезавтра. И потом. Пока ты не выгонишь.
– Не выгоню.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Она отстранилась. Провела ладонью по его щеке – сухой, морщинистой.
– Ты постарел.
– Ты повзрослела.
– Это нормально. Так и должно быть.
Она ушла. Сергей Павлович остался сидеть. Смотрел на догоревшую свечу – огарок плавал в лужице воска. На пустую тарелку с крошками от чизкейка. На меню, закрытое теперь – Катя закрыла перед уходом.
Потом встал. Подошёл ко мне.
– Марина.
– Да?
– Спасибо.
Я не знала, что ответить. Кивнула.
Он взял салфетку – ту, что Катя оставила на столе. Расправил. Сложил снова – роза. Положил в карман фартука.
И ушёл.
Я вымыла полы. Погасила свет. Заперла дверь.
Вышла на улицу.
Мокрый снег. Февраль. Фонари на набережной отражались в лужах – жёлтые пятна на чёрной воде.
Ресторан «Причал» стоял за спиной – тёмный, тихий. Завтра всё начнётся сначала: гости, заказы, звон посуды. Сергей Павлович придёт к семи.
И, может быть, столик номер семь снова будет занят.
Я пошла домой. В съёмную однушку с голыми стенами и чужой мебелью.
Но почему-то казалось: стены уже не такие голые.
Кое-что изменилось за этот вечер. Не знаю, что именно.
Может, просто – я больше не боялась начинать с нуля.