— Не позорь меня перед людьми! — прошипел Виктор Петрович, оглядываясь на гостей. — Твоя невеста притащила каких-то богемных бедняков!
Я стояла в углу ресторана, сжимая бокал так крепко, что пальцы побелели. Максим рядом молчал, глядя в пол. А его отец продолжал, уже громче:
— Художник! Реставратор! Это же не профессии, Максим! Нормальные люди идут в юристы, врачи, чиновники!
Мои родители сидели за дальним столом. Мама в скромном васильковом платье, папа в обычном пиджаке без галстука. Они выглядели спокойными, но я видела — мама сжала под столом папину руку.
Виктор Петрович заказал этот юбилей в модном лофте, пригласил полсотни гостей, напялил костюм за сто тысяч. Всё для того, чтобы показать — он успешен, влиятелен, состоялся.
А мои родители просто сидели в стороне. Тихие. Интеллигентные. И совершенно чужие в этом мире показного лоска.
— Виктор Петрович, — тихо позвала я, — может, не надо?
Он обернулся ко мне, и в глазах его читалось презрение:
— Надеюсь, хоть у тебя нормальная работа? Или тоже в музее за копейки просиживаешь штаны?
Искусствовед в музее — да, это я. И да, зарплата не миллионы.
— Вся семья оторвана от реальности, — вздохнул он театрально. — Максим, ты понимаешь, на кого связываешь жизнь?
Максим молчал. И это молчание резало больнее любых слов.
Я вспомнила вдруг детство. Мастерскую отца — огромную, залитую светом. Запах масляных красок и скипидара. Мама склонилась над старинной иконой, кисточка в руке толщиной с волос.
— Видишь, Анечка, — шептала она, — здесь золото XV века. Его надо восстановить так, чтобы мастер, живший пятьсот лет назад, не заметил разницы.
А папа писал портрет у окна, напевая что-то себе под нос. Огромный холст, яркие мазки. Я делала уроки, сидя на продавленном диване среди этюдов.
— Когда вырасту, буду как вы, — говорила я тогда.
Отец улыбался:
— Будешь собой. А это уже много.
Они никогда не гнались за деньгами. Не хвастались связями. Просто жили — рисовали, реставрировали, любили своё дело. И друг друга.
Помню, как отец возвращался с выставки, поднимал маму на руки и кружил по мастерской. Они смеялись, целовались. А я, пятнадцатилетняя, закатывала глаза от смущения.
Теперь я отдала бы всё, чтобы вернуться туда. В ту мастерскую. К тем краскам. К тому простому, настоящему счастью.
— Аня! — окликнул меня Максим. — Ты где?
Я вернулась в реальность. В этот лофт с претензией на искусство. К этому юбилею с претензией на успех.
— Здесь, — выдохнула я. — Я здесь.
Но душой всё ещё там. В детстве. Где меня любили не за статус родителей, а просто так.
Максим нашёл меня на балконе через час. Я курила, хотя бросила три года назад.
— Отец опять? — спросил он и обнял меня со спины.
— Он считает, что моих родителей надо спрятать куда подальше. Чтобы не смущать приличное общество.
Максим вздохнул. Его вздохи я уже научилась различать. Этот означал: «Знаю, что он невыносим, но что я могу сделать?»
— Лиз, ты же понимаешь, он просто... — начал жених.
— С глупости? — перебила я. — Или со страха?
Максим помолчал, потом заговорил тише:
— Отец всю жизнь доказывал что-то кому-то. Пробивался из простой семьи наверх. Работал по восемьдесят часов в неделю. А теперь пускает пыль в глаза, хотя за душой — пустота. Квартира в ипотеке, машина в кредит.
Я повернулась к нему:
— А ты? Ты тоже так думаешь про моих родителей?
— Нет! — он сжал мои плечи. — Твои родители... они настоящие. Они занимаются тем, что любят. А мой отец просто боится, что я выберу не ту дорогу.
— Какую «не ту»?
Максим отвёл взгляд:
— Свою. А не его.
Мы стояли молча. Внизу гудел город. Где-то там жили люди, которые просто любили друг друга. Без оглядки на статус, должности, мнения.
— Я люблю тебя, — сказал Максим. — И твоих родителей люблю. Просто дай мне время. Я разберусь с отцом.
Легко сказать. Но время уже заканчивалось. Юбилей в разгаре. И я чувствовала — сегодня что-то произойдёт.
Виктор Петрович поднялся, стуча ножом по бокалу. Зал притих.
— Дорогие гости! — провозгласил он. — Сегодня мне шестьдесят. И я хочу сделать подарок сыну и его... невесте.
Он достал конверт из внутреннего кармана, помахал им в воздухе:
— Сертификат на автомобиль! Тойота Камри! Пусть молодые ездят с комфортом!
Аплодисменты. Максим неловко поднялся, поблагодарил. Я сидела, как каменная.
Виктор Петрович повернулся к нашему столу. К моим родителям. И улыбка его стала хищной:
— Ну что, дорогие сваты, вы тоже что-то приготовили? — в голосе звучала издёвка. — Может, картину нарисуете? Или икону позолотите?
Несколько гостей хихикнули. Мама побледнела. Папа медленно поднялся, расправляя плечи.
— Картину мы действительно подарим, — спокойно сказал он. — Специально написал для Максима.
Он достал из чехла холст и развернул его.
Зал замер.
На картине — портрет. Максим, но не такой, каким его знал отец. Не в строгом костюме за столом. А с кистью в руке, с горящими глазами, живой.
— Я начал писать в первый же вечер, когда Аня привела его к нам, — продолжил папа. — Он смотрел на мои работы так... будто узнавал себя.
Кто-то из гостей потянулся за телефоном, начал гуглить. Шёпот пробежал по залу:
— Так это же Серегин!
— Тот самый? Художник Серегин?
Виктор Петрович стоял, открыв рот.
— Рыночная стоимость работы — около трёх миллионов, — спокойно продолжил папа. — Но можешь не продавать, Максим. Пусть висит, напоминает.
Он сделал паузу, оглядел притихший зал.
— А ещё мы с Леной дарим вам путёвки. В Италию, на месяц. Изучать искусство Ренессанса. Бизнес-класс, пятизвёздочный отель во Флоренции.
Гости лихорадочно листали телефоны. Находили персональную страницу отца на международных арт-сайтах. Выставки в Лондоне, Берлине, Майами. Частные коллекции. Публикации в журналах.
— Андрей Сергеевич Серегин, — прочитал вслух кто-то. — Последняя проданная работа — восемьдесят семь тысяч долларов...
Из толпы вышел седой мужчина в очках. Борис Львович, директор главного музея города. Виктор его знал — специально пригласил, чтобы произвести впечатление.
— Андрей Сергеевич? — Борис Львович протянул руку. — Не ожидал встретить вас здесь! Мы полгода пытаемся договориться о вашей персональной выставке!
Он повернулся к Виктору:
— Вы знаете, с кем сидите рядом? Его последнюю работу приобрёл Абрамович!
Лицо Виктора Петровича из красного стало свекольным.
— А Елена Сергеевна, — директор кивнул маме, — ведущий реставратор страны. Она восстанавливала ту самую икону после пожара. Пять лет работы.
Мама скромно улыбнулась.
Виктор Петрович опустился на стул. Точнее, рухнул. Стул жалобно скрипнул.
Зал взорвался аплодисментами.
— Почему ты молчала? — прошипела Виктор Петрович, глядя на меня в упор. — Почему не сказала? Врала!
— А вы спрашивали? — спокойно ответила я. — Вы интересовались, чем занимаются мои родители? Вовсе нет. Вам хватило слов «художник» и «реставратор», чтобы всё про нас понять.
— Из-за тебя я попал в неловкое положение!
— А не вы ли, Виктор Петрович, сами виноваты? — вмешался Максим.
Отец ахнул:
— Ты... Как ты можешь? О матери так говорить?!
— Меня бабушка воспитывала, — сухо бросил Максим. — Пока вы по презентациям носились.
Виктор Петрович откинулся на спинку стула, лицо его дрогнуло.
— Вот, значит, как... Тогда зачем я всё это организовывал?
— Понятия не имею, — усмехнулся Максим. — Мы хотели скромно. А вы... захотели показать.
Я взяла Максима за руку. Он сжал мою ладонь — крепко, как будто боялся отпустить.
Виктор Петрович поднялся, схватил свой конверт с сертификатом и направился к выходу. У дверей обернулся:
— Неблагодарные...
Но договорить не успел. Потому что никто не смотрел на него. Гости окружили моих родителей, расспрашивали про искусство, про выставки.
А Максим притянул меня к себе и прошептал:
— Прости. За всё. Я должен был раньше... защитить.
— Ты защитил, — ответила я. — Сейчас. Когда это было важнее всего.
Мы стояли, обнявшись. А за окнами лофта зажигались огни города. Впереди была неизвестность. Виктор Петрович обижен. Отношения под вопросом.
Но в эту секунду мне было всё равно. Потому что Максим сделал выбор.
Меня.
Вторая часть рассказа доступна по подписке:
Рекомендую к прочтению: