— Опять, да? — я стояла у холодильника, будто улик нашла. — Опять нет масла!
— Мариночка, ну что ты завелась, — Юра растерянно поднял глаза от телефона. — Может, просто закончилось.
— Сам-то веришь? Вчера пачка лежала! Целая!
— Мама могла взять, ей же тяжело таскаться в магазин…
— А мне легко, да?
Я захлопнула дверцу так, что баночка с огурцами звякнула. Из-под крышки пахнуло уксусом и чем‑то кислым. Этот запах у меня теперь только одно чувство вызывал — раздражение.
Юра поднялся из-за стола, обречённо потянулся растереть виски. За окном моросило: вода стекала по мутному стеклу, за балконом гулко стучала форточка. Зима опять без снега, всё серое, промокшее, как моя душа в тот момент.
— Мам, может, ты всё-таки с нами поговоришь? — крикнула я в комнату, хотя знала — не выйдет. Затаится. Выждет.
Оттуда ответил только шорох пакета.
— Она же не обязана каждый раз отчитываться, — буркнул Юра. — Ты же сама видишь — ей плохо. После инсульта человек…
— Плохо ей, а мне что, на хлеб сесть? Ты видел цены?
— Деньги не в этом. Просто она старается…
— Старается? Старается выжить меня из собственной кухни!
Тут из комнаты показалась её голова — седая, тонкая, с этими вечными глазами: как будто смотрят не на тебя, а сквозь.
— Не ругайтесь, Юрочка, — голос мягкий, но с той самой осторожной интонацией, как будто сомневается, имеет ли право говорить. — Я просто взяла, чтоб не пропало. У тебя ведь всё равно там пачка была открытая.
— Так была, — я не сдержалась. — Была! И колбаса тоже была, и сыр, и курица. Всё "не пропало".
— Ой, да ладно тебе, — вздохнула она тихо, глядя не на меня, а куда-то в пол. — Ничего я такого…
Юра к ней — под руку, как к стеклянной. И всё. На этом спор окончен. Я осталась стоять посреди кухни — с пересоленным супом, холодными батареями и пустыми полками.
###
Наутро я нарочно не поздоровалась. Она сидела у окна, укрывшись платком, и смотрела на мокрый двор. На подоконнике — кружка с недопитым кофе, застывшая пена. Я нарочно громко поставила мусорное ведро.
— Хочешь, я к обеду борща свежего сварю? — спросила она вдруг, даже не повернув голову.
— Не надо. Остался со вчера.
— Ну и ладно. Всё у тебя остаётся, — тихо сказала она, но не злобно. Просто устало.
Юра вечером снова встал между нами, как между двумя плитами:
— Мам, ты можешь свои продукты на нижнюю полку, а Марины — сверху, и всё.
— Да мне без разницы, — ответила я. — Пусть хоть весь холодильник заберёт.
Я сама услышала, как в голосе скользнуло то, чего не хотела — горечь.
Она лишь кивнула и пошла в комнату, шлёпая тапками по полу. Дверь прикрылась с тихим "щелк".
###
Через неделю всё повторилось. Пропали яйца и банка вишнёвого варенья, что я берегла под пирог.
Я взвилась сразу.
— Сколько можно?!
Юра устало облокотился на дверцу шкафа.
— Марин, может, хватит?
— Конечно, хватит! Пусть хоть квартиру себе заберёт, чего уж там!
Она молчала. Стояла у двери — в халате, с мятой подолкой, глаза влажные, будто после долгого сна. И этой её растерянности я в тот момент не поняла. Только позже.
— Я ухожу, Юр. — Я всунула в сумку телефон, паспорт, ключи. — Пусть теперь тебе борщи варит мама.
— Марина…
— Всё, Юра. Я больше не могу жить, как лишняя в своём доме.
Он шагнул, будто хотел остановить, но руки не поднял. Только прошептал:
— Ей ведь немного осталось.
Я хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка.
###
Три дня я ночевала у подруги. Светка пыталась подбодрить, но я видела — и ей тяжело мои жалобы слушать. Все эти разговоры "терпи, она старенькая". А кто меня терпеть будет?
На четвёртый день, когда сил не осталось даже злиться, я поехала за своими вещами. Юра на работе, свекровь, по словам соседки, в больнице — давление, и, кажется, надолго.
Дверь открыла запасным ключом. Квартира встретила тишиной. Сразу бросился запах — не квартиры, а времени: старым бельём, мазью для суставов, немного — мокрой шерстью. Я прошла на кухню. На подоконнике тот самый стакан с кофе — теперь покрыт тонкой плёнкой.
Я подошла к холодильнику.
"Хоть посмотрю, куда она яйца прячет", — подумала я озлобленно.
Открыла. На первый взгляд — всё как обычно: полуоблезлые банки из-под укропа, контейнеры, варенье, какие-то свёртки. Но дальше…
В морозилке — ряд пластиковых пакетов, аккуратно подписанных фломастером. Буквы старческие, наклонённые, но ровные.
"Суп Юрин любимый — мясной. Разогреть, если некому будет варить."
"Котлеты куриные. Не пересолила, Юрочка любит так."
"Компот из малины. Если кашель — подогреть."
Я держала один из пакетов в руках, а пальцы дрожали.
Подписей было десятки — аккуратных, внимательных, будто человек складывал туда не еду, а годы заботы, оставляя их на потом. Всё, что могла дать.
А я…
Я обернулась вокруг. Кухня та же — облупленная плитка, скрипучие половицы, пятно от старого чайника. Только теперь вдруг всё наполнилось смыслом, будто контуры проступили.
Я прикрыла глаза. Воздух стал густым. Под ногами заскрипел пол, и мне почудилось, что кто-то дышит рядом.
Я стояла с этим пакетом, словно держала чужое сердце, холодное, но живое.
И поняла — ничего она не воровала.
Она просто запасала прощание.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...