Детство в обычном понимании — это игры, сказки и материнские объятия. Но для тысяч маленьких узников Освенцима, Бухенвальда и Майданека мир сузился до колючей проволоки под напряжением, лая собак и тяжелого сладковатого дыма, идущего из труб крематориев. Они не понимали политических причин войны. Они просто хотели есть и чтобы их не разлучали с родителями. Жизнь детей в лагерях смерти — это самая страшная страница в истории человечества, написанная детским почерком на обрывках лагерных бланков.
Кошмар начинался еще в вагонах для скота, где дети неделями ехали без воды и света. Но настоящий ужас ждал на перроне. Сразу после высадки проводилась "селекция". Офицеры СС взмахом стека определяли судьбу: направо — временная жизнь (работа), налево — газовая камера. Дети до 14-15 лет почти всегда отправлялись налево. Они считались "бесполезными едоками". Единственным шансом выжить было соврать о возрасте, прибавив себе пару лет, или попасть в группу "подопытных" для медицинских экспериментов.
Те, кому удавалось избежать немедленной смерти на перроне, попадали в детский барак — если такой вообще существовал в конкретном лагере. Чаще всего дети жили вместе со взрослыми женщинами, которые пытались их защитить ценой собственной жизни. Это были длинные, продуваемые всеми ветрами, неотапливаемые помещения с трехъярусными нарами, где на одной "полке" спали по 5–6 человек, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Вместо имен у них были номера, вытатуированные на предплечье. Вся их жизнь подчинялась одному закону — закону выживания.
Главным фоном их существования был всепроникающий, липкий страх. Страх утренней переклички (аппеля), которая могла длиться часами на морозе. Страх лая собак и криков надзирателей. Страх быть замеченным, страх заболеть — болезнь означала немедленную отправку в лазарет, который был лишь промежуточным пунктом перед крематорием. Дети быстро усваивали негласные правила лагеря: не плакать, не выделяться, всегда держаться рядом со взрослым, который мог дать кусочек хлеба или спрятать от глаз эсэсовцев.
Удивительно и страшно, но даже там, где смерть была ежедневной реальностью, дети пытались играть. Психика ребенка отчаянно цеплялась за любые проявления нормы, пытаясь переработать окружающий ад через привычные формы деятельности. Свидетели и мемуаристы вспоминают как дети играли в лагере. Они выстраивались в ряд, подражая взрослым узникам на перекличке, и считали друг друга, это была игра в "аппель". "Игра в доктора" более мрачная, где они имитировали осмотры и даже "селекцию" (сортировку на жизнь и смерть), копируя жесты офицеров СС. Изможденные дети делали кукол из тряпок, ложек или кусочков проволоки. Эти самодельные игрушки были единственным, что связывало их с потерянным детством и домом.
Эти игры были не развлечением, а механизмом выживания, способом справиться с невыносимой реальностью. Ребенок, играющий в сортировку, пытался взять под контроль свой самый главный страх — страх смерти, которую он видел каждый день из окна барака или чувствовал по запаху дыма. В этом аду не было места смеху, но была невероятная жажда жизни и попытка сохранить хотя бы крошечный островок человечности посреди бесчеловечности.
Если обычные дети в лагере боялись смерти, то узники "Блока №10" и "Цыганского лагеря" в Освенциме боялись жизни. Здесь обитал Йозеф Менгеле — человек, которого заключенные прозвали "Ангелом Смерти". Он обладал абсолютной властью: мог убить ребенка одним движением руки или подарить ему лишнюю неделю жизни ради своих псевдонаучных изысканий. В "Блоке №10" и "Цыганском лагере" Освенцима Йозеф Менгеле проводил свои псевдонаучные эксперименты над детьми. Его жертвами часто становились близнецы и дети с физическими особенностями, которых он использовал в своих исследованиях, направленных на изучение наследственности и поиск методов создания "идеальных арийцев". Для этих детей был создан особый режим: им разрешали сохранять прически, носить обычную одежду и даже играть на специальной площадке, создавая видимость нормальной жизни. Менгеле иногда проявлял к детям показное внимание, принося им сладости, за что некоторые дети, лишенные родительской ласки, прозвали его "дядя Джо". Однако, за этой иллюзией скрывалась жестокая реальность. Детей забирали в лаборатории для проведения болезненных и часто смертельных экспериментов. Эти эксперименты включали попытки изменить цвет глаз путем введения красителя, медицинские тесты с использованием смертельных вирусов на одном из близнецов и сравнения результатов со вторым, а также другие хирургические вмешательства, которые не имели научной ценности и являлись проявлением жестокости. Многие из этих экспериментов приводили к смерти или необратимым травмам. Из примерно 1500 пар близнецов, прошедших через руки Менгеле, выжило менее 100 человек. Выжившие несли физические и психологические шрамы на протяжении всей жизни, являясь живыми свидетельствами преступлений, совершенных в Освенциме.
Более подробно о "научных опытах" доктора Менгеле вы можете узнать из моей статьи:
Вот как вспоминают свое "существование" в лагерях свидетели:
Ева Мозес Кор (узница Освенцима, одна из "близнецов Менгеле"):
"Всё происходило очень быстро. Нас с сестрой Мириам вырвали из рук матери. Я помню, как она в отчаянии тянула к нам руки. Это был последний раз, когда я её видела. Мы остались одни на платформе, окруженные собаками и людьми в форме. Нам было по 10 лет, и в тот момент наше детство закончилось навсегда".
Томас Бургенталь (попал в Освенцим в 10 лет):
"В лагере ты быстро становился стариком. Я научился читать по лицам эсэсовцев: сегодня он в духе и просто ударит, или сегодня он убьет. Мы не играли в прятки, мы прятались по-настоящему, когда видели грузовики, собиравшие детей для газовых камер. Жизнь измерялась миской баланды"
Из воспоминаний выживших детей Терезиенштадта:
"Самой популярной игрой была "Игра в повара". Мы садились в круг и в деталях описывали блюда, которые когда-то готовили наши мамы. Мы "ели" эти воображаемые пироги и жаркое, пока у нас не начинали болеть животы от голода. Это была единственная сладость, которая нам была доступна — вкус воспоминаний".
Вера Гроссман (выжившая в экспериментах над близнецами):
"Менгеле мог погладить тебя по голове, дать конфету, а через час приказать привязать тебя к столу для опыта без анестезии. Он не видел в нас детей. Мы были для него как морские свинки в клетках. Самым страшным было, когда он забирал твоего брата или сестру, и ты знал — если один умрет, второго убьют для "сравнительного вскрытия".
Стелла Леви (освобожденная из Аушвица):
"Когда пришли солдаты, мы не кричали "Ура". Мы просто смотрели на них. Один из солдат сел на землю и заплакал, глядя на нас. А мы не понимали, почему он плачет. Мы разучились понимать человеческие эмоции".
В мире, где у детей отобрали имена, заменив их номерами, "искусство" стало единственным способом заявить: "Я существую". Лагерь (гетто) Терезиенштадт в Чехии называли "образцовым" — его показывали Красному Кресту как прикрытие для геноцида. Но за фасадом скрывался тот же голод и смерть. В этом лагере художница Фридл Дикер-Брандейс тайно давала детям уроки рисования. После войны в двух чемоданах было найдено 4500 детских рисунков. На этих листах — страшная правда, смешанная с надеждой. Дети рисовали не только колючую проволоку и очереди за едой, но и заветные желания — накрытые столы с белыми скатертями, цветы и солнце.
Одно из самых известных стихотворений того времени написал 21-летний Павел Фридман. В нем есть строки: "Последняя бабочка... Она была такая ярко-желтая... Здесь бабочки не живут, в гетто". С тех пор желтая бабочка стала международным символом памяти детей Холокоста.
В Освенциме дети тоже оставляли следы. Во время недавних реставраций на стенах и под нарами детских бараков находили рисунки, сделанные огрызками карандашей или просто углем из печей. Это были наброски домов, которые они покинули, маминых профилей или простых слов: "Я был здесь". Такие рисунки на стенах бараков были актом отчаянного сопротивления забвению — ребенок хотел оставить след на камне, зная, что его самого могут стереть в пыль.
Многие дети писали письма родителям, с которыми их разлучили при селекции. Они прятали эти записки в щелях стен или зашивали в одежду. В этих письмах не было политики — только просьбы: "Мама, забери меня", "Папа, я веду себя хорошо". Большинство этих посланий так и не нашли адресатов, оставшись безмолвными свидетелями детского одиночества перед лицом смерти.
Когда в январе 1945 года советские солдаты вошли в Освенцим, они ожидали увидеть что угодно, но только не это. Перед ними стояли маленькие живые скелеты в полосатых робах, которые смотрели на освободителей пустыми, немигающими глазами. Первой реакцией детей на освободителей был не восторг, а ужас. Дети, привыкшие, что человек в форме приносит только боль, прятались под нары. Солдаты пытались накормить их, но лагерная диета — опилки в хлебе и водянистая баланда — сделала обычную еду смертельно опасной. Многие дети погибли уже после освобождения, потому что их истощенные организмы не могли переварить банку тушенки или кусок сахара. Фронтовые операторы, снимавшие хронику, просили детей улыбнуться на камеру или закатать рукава, чтобы показать номера. На кадрах видно: дети выполняют это как приказ, без единой эмоции на лице. Психологи позже назовут это "замороженной психикой". Дети разучились играть, разучились плакать и, самое страшное, многие из них забыли свои настоящие имена. В документах освобожденных они часто значились просто по номерам, выбитым на коже. Освобождение не стало возвращением в детство. Для большинства маленьких узников возвращаться было некуда. Почти все они остались сиротами. Родители погибли в тех же печах, из которых над лагерем шел черный дым и которых так боялись дети. Они месяцами искали своих родных через Красный Крест, оставляя записки на стенах вокзалов в надежде, что кто-то из близких выжил. Даже спустя десятилетия выжившие дети Холокоста признавались, что никогда не выбрасывали хлеб и всегда спали при свете. Лагерь не ушел из них вместе с солдатами СС — он остался внутри навсегда. Их возвращение к нормальной жизни заняло годы. Им пришлось заново учиться доверять людям, спать в чистых постелях и понимать, что завтрашний день обязательно наступит.
Глядя на современные фотографии детей в соцсетях — ярких, беззаботных, спорящих с родителями из-за модели нового смартфона или цвета кроссовок — трудно осознать, что их сверстники всего восемьдесят лет назад считали за счастье найти в лагерной грязи гнилую картофелину. Сегодняшняя молодежь живет в мире избытка: информации, вещей, возможностей. Дети Освенцима жили в мире абсолютной пустоты. У них не было не только будущего, но даже права на собственное имя. Нынешнее поколение часто страдает от "проблем выбора", в то время как у тех детей выбора не было вовсе — только воля случая и нечеловеческая жажда жизни. Мы учим наших детей успеху, а те дети могли бы научить нас стойкости. Они находили силы рисовать бабочек там, где пахло смертью, и делиться коркой хлеба, когда их самих качал ветер от истощения. Сравнение этих двух миров нужно не для того, чтобы вызвать чувство вины у современных подростков. Оно нужно нам, взрослым, чтобы помнить: мир и детство — это самые хрупкие вещи на земле. Трагедия маленьких узников — это вечный урок о том, что происходит, когда человеческая жизнь обесценивается, а ненависть становится нормой. Наша задача сегодня — сделать так, чтобы единственным местом, где современный ребенок увидит колючую проволоку и полосатую робу, оставались страницы учебников истории. Ведь пока мы помним их имена (или хотя бы их номера), их жертва не была напрасной. Мы обязаны им своим умением ценить тишину, теплый хлеб и мирное небо, которое для них навсегда осталось затянутым густым лагерным дымом.
Дорогие друзья, благодарю вас за внимание, надеюсь на то, что вам было интересно и вы узнали что то новое из моей статьи. Обязательно подписывайтесь на канал.
Если статья понравилась, пожалуйста, поставьте лайк!!!
Читайте также: