Каждый вторник в шестнадцать ноль-ноль Фёдор Матвеевич снимал фартук. Вешал его на крючок у подсобки – аккуратно, расправляя складки. Потом шёл к двери, и медный колокольчик над притолокой издавал свой треснувший звук.
Я стояла за прилавком и смотрела ему в спину. Широкая спина в старой куртке – той самой, которую он носил уже лет семь. Серо-зелёная, с вытертыми локтями. Он никогда не оборачивался.
А я никогда не спрашивала.
Десять лет. Каждый вторник. Пятьсот двадцать раз – если не считать его больничные, а их было всего три за всё время. Пятьсот двадцать раз он уходил на час раньше, а я делала вид, что не замечаю.
Большие круглые часы над прилавком показывали четыре. Минутная стрелка дёргалась при каждом движении – механизм давно пора было заменить, но я привыкла. К стрелке. К часам. К тому, как Фёдор уходит по вторникам.
Меня зовут Зинаида Павловна. Мне пятьдесят восемь, я владею продуктовым магазином на первом этаже старого дома в Заречном районе. Магазин достался от мужа – вместе с долгами и пустой квартирой наверху. Мужа уже двенадцать лет как нет. Детей не случилось. Есть магазин, есть квартира, есть привычка вставать в шесть и ложиться в десять.
И есть Фёдор.
Он пришёл ко мне двадцать лет назад – просто зашёл с улицы, спросил, не нужен ли работник. Тогда мне было тридцать восемь, я только похоронила Виктора и не понимала, как справляться одной. Фёдору было сорок два, и он выглядел так, будто тоже что-то похоронил, но не хотел об этом говорить.
Я взяла его сразу. Без документов, без рекомендаций – просто по глазам. Глаза у него были усталые, но честные. И руки. Широкие ладони с короткими пальцами, кожа грубая от работы. Такими руками не воруют из кассы.
За двадцать лет он не взял ни копейки лишней. Ни разу не опоздал. Ни разу не нагрубил покупателю – даже когда нарывались. Он просто молчал, и от этого молчания людям становилось неловко за собственную грубость.
Фёдор вообще мало говорил. «Доброе утро, Зинаида Павловна». «До свидания, Зинаида Павловна». «Хлеб закончился, заказать?» За день – может, десять фраз, не больше. Но мне хватало. Я тоже не из болтливых.
Первые годы он работал как все – с восьми до шести, без фокусов. А потом, десять лет назад, что-то изменилось.
Сначала я подумала – заболел. Но нет, выглядел как обычно. Потом подумала – может, подрабатывает где-то ещё. Деньги нужны, время тяжёлое. Но какая подработка в четыре часа во вторник? Странно.
Я могла спросить. Имела полное право – он мой работник, я плачу ему зарплату, он обязан отрабатывать часы. Могла вычесть из зарплаты. Могла потребовать объяснений.
Не стала.
Почему – сама не знаю. Вернее, знаю, но не хочу себе признаваться. Потому что у меня тоже есть то, о чём я не хочу говорить. И если я начну спрашивать его – он, возможно, спросит меня. А я не готова.
Так мы и жили – в молчании, которое было удобнее слов.
Десять лет.
***
В тот вторник – это было в начале марта – я как обычно стояла за прилавком и смотрела ему в спину. Колокольчик звякнул, дверь закрылась, и я осталась одна.
За окном моросил дождь. Не сильный, но противный – такой, что промокаешь не сразу, а постепенно, и к вечеру чувствуешь себя как губка. Фёдор ушёл без зонта. У него вообще не было зонта, он всегда надеялся на свою куртку.
Я отвернулась от окна и занялась делом. Проверила сроки годности на молочке, переставила йогурты по датам, вытерла полку. Обычная работа. Руки заняты – голова свободна.
Только голова не хотела быть свободной. Голова думала о Фёдоре.
Двадцать лет – это много. Дольше, чем мы с Виктором прожили вместе. Дольше, чем я знала своих родителей – они умерли, когда мне было тридцать пять. Двадцать лет – это половина сознательной жизни. И я понимала, что знаю о Фёдоре почти всё. И почти ничего.
Я знала, что у него была дочь. Лариса. Он упомянул её один раз, много лет назад – случайно, оговорился. «Ларисе тоже не нравится этот сыр». Потом замолчал и больше никогда о ней не говорил.
Я знала, что он вдовец. Жена умерла ещё до того, как он пришёл ко мне работать. Это я поняла по тому, как он смотрел на обручальное кольцо на пальце покупательницы – долго, с такой тоской, что хотелось отвернуться.
Я знала, что живёт он один. В маленькой квартире где-то на окраине. Добирается на автобусе – номер семнадцатый, я видела, как он садится на остановке.
И я знала, что каждый вторник в четыре часа он куда-то уходит.
Всё остальное – загадка. А загадки в моём возрасте либо раздражают, либо держат на плаву. Эта – держала.
***
Вечером я закрыла магазин и поднялась к себе. Квартира встретила меня тишиной – привычной, почти уютной. Я давно перестала разговаривать сама с собой, как делала в первые годы после смерти Виктора. Теперь просто существовала в тишине, как рыба в воде.
Пока ужинала, по телевизору шли новости. Я не слушала – включала фоном, чтобы не так пусто. Потом выключила и села у окна.
Из моего окна видна улица, остановка, кусок парка. В детстве я мечтала жить в высотке, на последнем этаже, чтобы видеть весь город. А теперь живу на втором и вижу автобусную остановку. Смешно.
Я думала о том, что скоро весна. Что снег уже почти сошёл, и скоро можно будет убрать зимние сапоги. Что надо бы купить новую блузку – старые совсем износились. Мысли были мелкие, бытовые, и я держалась за них, чтобы не думать о другом.
Но другое всё равно лезло.
Почему я не спросила?
Десять лет – это срок. За десять лет можно построить карьеру. Вырастить ребёнка до школьника. Написать книгу. Я за десять лет не сделала ничего – только молчала и смотрела, как он уходит.
Страх. Вот что это было. Страх нарушить равновесие. Страх, что если я спрошу – он ответит. А если ответит – между нами появится что-то, чего я не смогу контролировать. Информация. Обязательство. Близость.
Близости я боялась больше всего.
Виктор умер, и я закрылась. Не специально – просто так получилось. Сначала боль была слишком сильной, чтобы подпускать кого-то. Потом боль ушла, а привычка осталась. Теперь я не умела по-другому.
Фёдор, наверное, такой же. Мы оба – как две раковины на дне. Лежим рядом, но никогда не открываемся.
Двадцать лет.
Я встала от окна, задёрнула шторы и легла спать. До вторника было шесть дней.
***
Вторник наступил – как всегда, незаметно. Будни текли одинаково: магазин в восемь, обед в час, закрытие в шесть. Покупатели, накладные, сроки годности. Фёдор молча делал свою работу, я – свою. Мы почти не разговаривали, если не считать рабочих фраз.
«Крупу привезли».
«Хорошо».
«Соль кончается».
«Закажу».
Так можно было прожить ещё двадцать лет. И ничего бы не изменилось.
Но в этот вторник случилось кое-что.
Утром, до открытия, я пошла в библиотеку. Не за книгой – там работала Маргарита Сергеевна, моя бывшая одноклассница, и раз в месяц мы пили чай и обменивались городскими новостями. Вернее, она рассказывала, я слушала. Но мне нравилось.
Библиотека располагалась через два квартала, в старом здании с высокими потолками. Внутри пахло бумагой и пылью – запах, который я любила с детства. Маргарита встретила меня улыбкой и чайником.
– Зина! Сто лет не виделись!
– Месяц, Рита. Ровно месяц.
– Это и есть сто лет в нашем возрасте.
Мы посмеялись. Я села на привычное место – у окна, рядом с доской объявлений. Маргарита разлила чай и начала рассказывать про внука, про давление, про соседку, которая опять залила. Я кивала, пила чай и не слушала.
Потому что смотрела на доску.
Там, среди объявлений о репетиторах и потерянных кошках, висела афиша. Синяя, с золотыми буквами. «Филармония. Концерт учащихся музыкальной школы №3. 15 марта, 18:00».
И ниже – список участников.
Я прищурилась. Зрение уже не то, надо бы очки поменять. Но одно имя я разглядела чётко.
Екатерина Фёдорова. Фортепиано.
Фёдорова.
Я замерла.
– Зина? – Маргарита тронула меня за руку. – Ты побледнела. Тебе плохо?
– Нет. Нет, всё в порядке. – Я поставила чашку. – Рита, можно я возьму эту афишу?
– Какую? – Она обернулась. – А, концерт. Конечно, бери. Я для племянницы повесила, но она всё равно не придёт.
Я сняла афишу, сложила вчетверо и спрятала в сумку.
Всю дорогу до магазина я шла медленно. В голове крутилось одно слово.
Фёдорова.
***
Магазин открылся в восемь. Фёдор пришёл без пяти – как всегда, минута в минуту. Надел фартук, занял место за прилавком. Я работала в подсобке, разбирала накладные. Но каждые десять минут выходила в зал – просто посмотреть.
Он стоял как обычно. Спокойный, молчаливый. Обслуживал покупателей, считал сдачу, укладывал товар в пакеты. Ничего особенного.
Но теперь я знала.
К обеду я достала афишу и перечитала ещё раз. Екатерина Фёдорова. Шестнадцать лет – это я вычислила по списку, там были указаны года рождения. Музыкальная школа номер три. Фортепиано.
Вторник – день занятий.
Всё сошлось.
Внучка. Конечно. Дочкина дочка. Лариса умерла – когда? Я не знала точно. Но Фёдор изменился именно десять лет назад. Тогда и начались вторники.
Значит, он возит её на занятия. Каждый вторник. Десять лет.
Я почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не боль – скорее, понимание. Понимание того, что он всё это время жил двойной жизнью. Здесь – молчаливый продавец в старой куртке. Там – дед, который вырастил внучку, выучил её музыке, возит на занятия.
И ни разу не попросил ни о чём.
Ни отгула. Ни прибавки. Ни даже официального разрешения уходить раньше.
Просто уходил – и надеялся, что я не спрошу.
А я не спрашивала.
Потому что понимала.
***
В четыре часа он снял фартук. Повесил на крючок. Пошёл к двери.
– Фёдор Матвеевич.
Он остановился. Обернулся. В глазах – ничего. Ни страха, ни удивления. Просто ожидание.
– До завтра, – сказала я.
Он кивнул и вышел.
Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.
Я подождала минуту. Потом взяла пальто, заперла магазин и вышла следом.
***
Следить за человеком – это не так просто, как показывают в кино. Особенно когда тебе пятьдесят восемь и ноги уже не те. Но Фёдор шёл медленно – он всегда ходил так, будто экономил силы на что-то важное. Теперь я понимала, на что.
Он дошёл до автобусной остановки. Сел в семнадцатый. Я успела запрыгнуть в заднюю дверь, спряталась за спинами пассажиров. Фёдор смотрел в окно, меня не видел.
Восемь остановок.
Он вышел на «Улице Гагарина» – это уже окраина, панельные пятиэтажки, школа, детская площадка с ржавыми качелями. Я вышла следом, держалась на расстоянии.
Фёдор завернул за угол. Там стояло здание из красного кирпича, с большими окнами и вывеской: «Музыкальная школа №3».
У входа ждала девочка.
Нет, не девочка – девушка. Высокая, худенькая, со светлыми волосами, заплетёнными в небрежную косу. В руках – папка с нотами. Пальцы длинные, тонкие – я заметила даже с расстояния.
Фёдор подошёл к ней. Она подняла голову, улыбнулась. Он взял её папку – как рыцарь берёт доспехи у оруженосца. Они пошли внутрь.
Я стояла через дорогу и смотрела.
Потом развернулась и пошла обратно.
***
Дома я достала афишу и разгладила на столе. Пятнадцатое марта. Через неделю.
Я не знала, зачем мне это. Зачем я следила за ним. Зачем хочу пойти на этот концерт. Может, чтобы убедиться? Или чтобы понять что-то о себе?
Фёдор растил внучку. Один. Десять лет. Возил её на занятия, ждал, отводил домой. И всё это время молчал – ни жалобы, ни просьбы. Просто делал то, что должен был делать.
А я? Что делала я?
Стояла за прилавком. Продавала хлеб и молоко. Считала выручку. Закрывала магазин в шесть. Поднималась в пустую квартиру. Смотрела телевизор. Ложилась спать.
И думала, что это – жизнь.
Теперь я не была уверена.
***
Неделя тянулась медленно. Вторник, среда, четверг – дни шли своим чередом, но я смотрела на календарь. Ждала пятнадцатого.
Фёдор работал как обычно. Молчаливый, аккуратный, надёжный. Он не знал, что я знаю. Или знал, но молчал – как и я.
Мы оба были мастерами молчания.
В пятницу вечером я достала из шкафа платье. Синее, с белым воротником – я надевала его на юбилей магазина три года назад. Примерила перед зеркалом. Село нормально, только пуговицы на животе чуть тянули. Ничего, под жакетом не видно.
В субботу я сходила в парикмахерскую. Постриглась, уложилась. Мастер спросила, на какое мероприятие. Я ответила – на концерт. Она улыбнулась, как будто это что-то значило.
Может, и значило.
***
Пятнадцатое марта. День концерта.
Филармония располагалась в центре города, в старом здании с колоннами. Я не была здесь много лет – последний раз приходила с Виктором, ещё до его болезни. Он любил классическую музыку, а я – нет. Но ходила ради него.
Теперь шла ради себя.
Или ради Фёдора.
Я купила билет в последний ряд. Зал был небольшой, человек на двести. На сцене стоял рояль – чёрный, блестящий, как жук на солнце. За кулисами слышались голоса, смех, настройка инструментов.
Зрители рассаживались. В основном – родители, бабушки, дедушки. Некоторые с букетами. Я пришла без цветов – не подумала.
Свет погас. На сцену вышла женщина в строгом костюме – директор школы. Она говорила что-то о традициях, о талантах, о будущем музыки. Я не слушала.
Я искала глазами Фёдора.
Нашла.
Он сидел в пятом ряду, с краю. Всё в той же куртке. Рядом – пустое место. Он смотрел на сцену, не отрываясь.
Концерт начался. Выступали дети разных возрастов – скрипка, виолончель, флейта. Играли хорошо, иногда очень хорошо. Зал хлопал после каждого номера.
А потом объявили:
– Екатерина Фёдорова. Фортепиано. Шопен, «Ноктюрн» ми-бемоль мажор.
Она вышла из-за кулис.
Светлые волосы распущены, не в косе – падают на плечи волной. Длинное чёрное платье, простое, без украшений. Тонкие пальцы сцеплены перед собой.
Она подошла к роялю, села на табурет. Подняла руки над клавишами.
И заиграла.
Я не знаю ничего о Шопене. Не понимаю разницы между мажором и минором. Для меня музыка – это фон, шум, что-то, что заполняет тишину.
Но в тот момент я поняла.
Это была не музыка. Это была история. История о ком-то, кто потерял и нашёл. Кто ждал и дождался. Кто молчал десять лет – и наконец сказал всё без единого слова.
Я смотрела на её руки – как они летают по клавишам. И думала о других руках – широких, с короткими пальцами, с грубой кожей. О руках, которые каждый вторник несли папку с нотами. Которые, наверное, гладили эти светлые волосы, когда девочка плакала по матери.
Музыка звучала – и я чувствовала, как что-то внутри меня начинает таять. Лёд, который копился годами. Стены, которые я строила так старательно.
Всё рушилось.
Последняя нота. Тишина.
Потом – аплодисменты.
Катя встала, поклонилась. На её лице – улыбка, и в этой улыбке было что-то от Фёдора. Что-то сдержанное, честное.
Я захлопала вместе со всеми. Руки болели – давно так не хлопала.
И тут она посмотрела в зал. Нашла глазами своего деда. Улыбнулась шире.
А он – я видела – вытирал глаза рукавом своей старой куртки.
***
После концерта я хотела уйти. Вернуться домой, закрыться в квартире, переварить всё это. Но ноги несли меня к выходу из зала – к тому месту, где стояли зрители с букетами, ожидая своих детей.
Фёдор тоже стоял там. Без букета, без ничего. Просто ждал.
Катя вышла через пять минут. Переоделась – теперь в джинсах и свитере, волосы снова в косу. Папка с нотами в руках.
Она подбежала к Фёдору, обняла его. Он обнял в ответ – неловко, скованно, как человек, не привыкший показывать чувства. Но держал крепко.
Я стояла в стороне и смотрела.
И в какой-то момент он поднял голову.
Наши глаза встретились.
***
Он не удивился. Я поняла это по его лицу – спокойному, почти смирившемуся. Как будто он всегда знал, что этот момент наступит.
– Зинаида Павловна, – сказал он.
Катя обернулась. Посмотрела на меня с любопытством.
– Дедушка, кто это?
– Это... – Он запнулся. – Хозяйка магазина. Где я работаю.
– Та самая? – Катя улыбнулась. – Ты про неё рассказывал.
Я удивилась. Рассказывал? Он вообще не из тех, кто рассказывает.
– Всё хорошее, – добавила девушка, видя мой взгляд. – Что вы добрая. И справедливая.
Я не знала, что ответить. Добрая? Справедливая? Я десять лет молчала, пока он разрывался между работой и внучкой.
– Как вы играли... – начала я и остановилась. Не знала, как продолжить.
– Спасибо, – Катя кивнула. – Я волновалась, но вроде справилась.
– Больше чем справилась.
Она просияла. А Фёдор... Фёдор смотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Благодарность? Страх? Надежда?
– Фёдор Матвеевич, – сказала я. – Можно вас на минуту?
Он кивнул. Отошёл со мной в сторону, к окну. Катя осталась у выхода – кажется, к ней подошли одноклассники.
Мы стояли у окна. За стеклом – вечерний город, огни, люди.
– Я знала, – сказала я.
Он не ответил. Ждал.
– С первого вторника. Не всё, но... догадывалась. Что что-то важное. Что вы уходите не просто так.
– Почему не спросили? – Его голос был тихим.
– А вы почему не сказали?
Он опустил голову.
– Боялся.
– Чего?
– Что откажете. Что скажете – или работай полный день, или уходи. А мне... мне нужна была эта работа, Зинаида Павловна. И нужно было возить Катю. Выбрать я не мог.
Я молчала.
– Когда Лариса умерла... – он запнулся на имени, но продолжил, – Кате было шесть. Антон, зять мой, запил. Совсем. Я забрал её к себе. Оформил опеку, как положено. Но денег... сами понимаете. Пенсия у меня маленькая. Без вашего магазина не выжили бы.
– Десять лет, – сказала я. – Вы десять лет возили её на занятия.
– Она талантливая. Вы слышали.
– Слышала.
– Лариса мечтала, чтобы Катя играла. Сама не успела научиться – жизнь всё откладывала. А дочке хотела дать.
Он замолчал.
– Я не мог её подвести, – сказал наконец. – Ни Ларису, ни Катю. Это единственное, что я мог сделать.
Я смотрела на него – и видела не старого продавца в потёртой куртке. Видела человека, который десять лет нёс на себе то, что многие не выдержали бы и года.
– Теперь, – сказала я, – уходите в четыре официально.
Он поднял голову.
– И берите среду тоже. Там у неё вроде тоже занятия?
Он кивнул. Растерянно, недоверчиво.
– Зинаида Павловна...
– И это не обсуждается. Просто так будет.
Он молчал. Потом достал из кармана платок – старый, тканевый, таких сейчас не делают – и вытер глаза.
– Спасибо, – сказал он. – Я не заслужил.
– Глупости.
– Нет. Вы всё это время... вы знали и молчали. Не потому что вам было всё равно.
Он смотрел на меня. И я поняла, что он понимает.
– Вы берегли, – сказал он. – Моё право на тайну.
Я отвернулась к окну. За стеклом горели фонари.
– Я тоже одна, – сказала я тихо. – Двенадцать лет. И тоже не умею просить.
Он промолчал. Но это было другое молчание – не стена, а мост.
– Знаете, – сказал он, – я всегда думал, что вы... что вам всё равно. Что вы просто не замечаете. Или не хотите замечать.
– Я замечала всё.
– Теперь вижу.
Мы стояли у окна, и молчание между нами было уже не тяжёлым. Оно было как передышка. Как выдох после долгого задержанного дыхания.
– Дедушка! – Катя подошла к нам. – Ты идёшь? Мне ещё уроки делать.
Фёдор обернулся.
– Да, Катенька. Сейчас.
Он посмотрел на меня.
– Вы... домой?
– Да. На автобусе.
– Нам по пути. Первые восемь остановок.
Я помедлила. Потом кивнула.
Мы вышли втроём. Катя между нами, щебечет про концерт, про ноты, про какой-то смешной случай с виолончелистом. Фёдор слушает, иногда кивает. Я молчу, но не как раньше – замкнуто, отстранённо. Просто молчу, потому что слушаю.
На остановке было пусто. Мы ждали автобус – семнадцатый. Катя отошла чуть в сторону, что-то набирала в телефоне.
Фёдор повернулся ко мне.
– Вы так и не сказали, – начал он. – Почему не спрашивали.
– Уже сказала. Не умею.
– Нет. Это не вся правда.
Он был прав. Это была не вся правда.
– Я боялась, – сказала я. – Что если узнаю про вас – придётся рассказать про себя. А я не хотела. Не хотела, чтобы кто-то знал, какая я... пустая. Внутри.
Он не ответил. Просто стоял рядом.
– Виктор умер, и я закрылась, – продолжила я. – Магазин, квартира, рутина. Мне казалось – это защита. А на самом деле это была тюрьма. Я сама себя туда посадила и выбросила ключ.
– А теперь?
Я посмотрела на него.
– А теперь... не знаю. Может, пора искать ключ.
Автобус подъехал. Семнадцатый, как по расписанию.
Катя подбежала, мы сели. Я – у окна, Фёдор – рядом. Катя – напротив.
Автобус тронулся.
– У меня через месяц ещё концерт, – сказала Катя. – В музыкальном училище. Вступительный. Если пройду – буду учиться на профессионала.
– Пройдёшь, – сказал Фёдор.
– Обязательно пройдёшь, – добавила я.
Катя улыбнулась.
– Вы придёте?
Я растерялась.
– Я? Не знаю... это же семейное...
– Придёт, – сказал Фёдор. – Обязательно.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.
И впервые за двадцать лет я увидела в его глазах что-то похожее на улыбку.
***
Моя остановка была восьмой. Я встала, попрощалась. Катя помахала рукой, Фёдор кивнул.
– До завтра, Зинаида Павловна.
– До завтра.
Автобус уехал. Я стояла на остановке и смотрела ему вслед.
Потом пошла домой.
Квартира встретила меня тишиной. Но в этот раз тишина была другой. Не пустой – ожидающей. Как будто что-то должно было произойти, но ещё не произошло.
Я сняла пальто, села у окна. Смотрела на город.
И думала.
***
На следующий день – среда – я открыла магазин как обычно. Фёдор пришёл без пяти восемь. Надел фартук. Занял место за прилавком.
– Доброе утро, Зинаида Павловна.
– Доброе утро.
Всё как всегда. Но не совсем.
В обед я вышла из подсобки с пакетом. Положила на прилавок перед ним.
– Это что? – спросил он.
– Куртка. Весенняя. Ваша уже совсем износилась.
Он посмотрел на пакет. Потом на меня.
– Зинаида Павловна, я не могу...
– Можете. Это не подарок. Это... – я запнулась. – Это благодарность. За двадцать лет. За то, что не подвели ни разу.
Он достал куртку. Тёмно-синяя, с хорошей подкладкой. Я выбирала вчера вечером, в магазине на соседней улице. Долго выбирала – чтобы размер подошёл, чтобы не слишком дорогая, чтобы не выглядела как подачка.
– Спасибо, – сказал он тихо. – Я... Спасибо.
– Примерьте.
Он снял старую куртку, надел новую. Застегнул. Она сидела хорошо – в плечах не жала, рукава нужной длины.
– В самый раз, – сказала я.
Он повернулся к зеркалу у входа – маленькому, для покупателей. Смотрел на себя. И я видела, как меняется его лицо. Не радость – что-то другое. Как будто он не мог поверить.
– Давно мне ничего не дарили, – сказал он наконец. – Очень давно.
– Теперь дарят.
Он обернулся. И в этот момент дверь открылась – покупатель. Обычная работа.
Фёдор снял новую куртку, повесил рядом со старой. Занял место за прилавком. Я ушла в подсобку.
Но весь день я слышала, как колокольчик звенит чуть иначе. Как будто треснувший голос стал чуть чище.
***
Прошла неделя. Потом другая.
Фёдор уходил по вторникам и средам в четыре – теперь официально. Я не вычитала из зарплаты, хотя могла. Он не благодарил словами – не умел. Но я видела по глазам.
Магазин работал как обычно. Покупатели, накладные, сроки годности. Но что-то изменилось.
Мы стали разговаривать.
Не много – мы оба не из болтливых. Но иногда, в перерыве, он рассказывал про Катю. Как она готовится к вступительному экзамену. Как волнуется. Как играет по вечерам – соседи уже привыкли, даже не жалуются.
А я рассказывала про себя. Про Виктора – впервые за много лет. Про то, как он болел, как умирал, как я не могла ничем помочь. Про то, как после его смерти чувствовала себя виноватой – за то, что жива.
Фёдор слушал. Не перебивал, не утешал пустыми словами. Просто слушал.
И от этого становилось легче.
***
Апрель. Вступительный концерт.
Музыкальное училище располагалось в другом районе – красивое здание, с высокими окнами и лепниной на фасаде. Я пришла за полчаса до начала. Купила букет – белые розы, семь штук. Казалось правильным.
Зал был больше, чем в филармонии. Человек триста, может, больше. Я снова села в последний ряд – привычка.
Но в этот раз не одна.
Фёдор сидел рядом. В новой куртке – тёмно-синей, с хорошей подкладкой. Он не снял её, хотя в зале было тепло.
– Волнуетесь? – спросила я.
– Да, – признался он. – Больше, чем она, наверное.
– Это нормально.
Он кивнул.
Концерт начался. Абитуриенты выходили по очереди – каждый играл по две пьесы. Конкурс был серьёзный, желающих много. Комиссия сидела в первом ряду – строгие лица, ручки, блокноты.
Катя вышла седьмой.
В этот раз – в светло-сером платье, простом и элегантном. Волосы собраны в пучок. На лице – спокойствие. Я поняла, что она не волнуется. Или волнуется, но умеет это скрывать.
Она села за рояль.
Первая пьеса – что-то быстрое, техничное. Пальцы летали по клавишам, звуки сплетались в узор. Я ничего не понимала в технике, но видела – это хорошо. Очень хорошо.
Вторая пьеса – медленная, грустная. Что-то русское, знакомое – может, Рахманинов, может, кто-то ещё. Музыка текла, как река весной – широко, свободно, с холодным блеском.
Я посмотрела на Фёдора. Он сидел, не шевелясь. Глаза закрыты.
Последняя нота.
Тишина.
Потом – аплодисменты. Громче, чем другим. Или мне показалось?
Катя встала, поклонилась. Её глаза нашли нас в зале. Она улыбнулась.
И Фёдор улыбнулся в ответ. Впервые за все годы, что я его знала – открыто, широко.
Я поняла, что тоже улыбаюсь.
***
После концерта мы ждали у выхода. Катя выбежала через пятнадцать минут – румяная, счастливая.
– Ну как? – выпалила она. – Как я?
– Прекрасно, – сказал Фёдор. – Лучше всех.
– Дедушка, ты необъективен!
– Правда, – сказала я. – Лучше всех.
Катя посмотрела на меня. Потом на букет в моих руках.
– Это мне?
– Тебе.
Она взяла цветы, прижала к груди.
– Спасибо, Зинаида Павловна. Вы... вы как бабушка, которой у меня не было.
Я не знала, что ответить. Горло перехватило.
– Результаты через неделю, – продолжила Катя, не замечая моего состояния. – Но мне кажется, я прошла. Чувствую.
– Прошла, – сказал Фёдор. – Я тоже чувствую.
– И я, – добавила я.
Мы пошли к остановке. Втроём. Катя снова щебетала – про экзамен, про членов комиссии, про то, как у одной девочки порвалась струна на скрипке прямо во время выступления.
Фёдор шёл рядом со мной. Близко, но не слишком.
– Спасибо, – сказал он тихо.
– За что?
– За то, что пришли. За цветы. За всё.
– Не за что.
Он помолчал.
– Вы не обязаны были. Ничего этого.
– Знаю.
– Почему тогда?
Я подумала.
– Потому что устала быть одна, – сказала я наконец. – И увидела, что не обязательно.
Он кивнул. Мы шли дальше.
На остановке автобус уже ждал – семнадцатый. Мы сели, как в прошлый раз. Я – у окна, Фёдор – рядом, Катя – напротив.
Автобус тронулся.
– Дедушка, – сказала Катя, – а можно Зинаиду Павловну пригласить к нам на чай? После результатов? Если я пройду?
Фёдор посмотрел на меня.
– Если Зинаида Павловна захочет.
Я посмотрела на них обоих. На девушку со светлыми волосами и тонкими пальцами. На мужчину в тёмно-синей куртке, которую я выбирала вечером в магазине.
– Захочу, – сказала я.
Катя улыбнулась.
И я поняла, что тоже улыбаюсь. Снова.
***
Результаты пришли через неделю. Катя прошла.
Она позвонила Фёдору прямо в магазин – он стоял за прилавком, когда телефон зазвонил. Я видела, как меняется его лицо. Как он слушает, кивает, а потом говорит – тихо, но я услышала:
– Молодец, Катенька. Я знал.
Он положил трубку. Обернулся ко мне.
– Прошла.
– Поздравляю.
– Она приглашает на чай. Нас обоих. Сегодня вечером.
Я помедлила. Это было... странно. Идти в гости. К кому-то. После стольких лет.
– Хорошо, – сказала я.
После закрытия магазина мы поехали вместе. На том же автобусе, тем же маршрутом. Только теперь – не следом друг за другом, а рядом.
Квартира Фёдора оказалась маленькой, но уютной. Пахло кофе и чем-то сладким – Катя испекла шарлотку к нашему приходу.
– Садитесь, садитесь! – она хлопотала, накрывая стол. – Дедушка, достань чашки. Те, хорошие.
Фёдор достал чашки из шкафа – фарфоровые, с синим узором. Старые, но красивые.
– Это мамины, – сказала Катя, перехватив мой взгляд. – Единственное, что осталось.
Я кивнула. Не стала расспрашивать.
Мы пили чай, ели шарлотку, и Катя рассказывала про училище – про программу, про преподавателей, про общежитие, в которое она не хочет заселяться.
– Буду ездить из дома, – заявила она. – Не хочу бросать дедушку одного.
– Я справлюсь, – сказал Фёдор.
– Знаю. Но не хочу.
Она посмотрела на него с такой любовью, что у меня защипало в глазах.
Потом Катя убежала делать уроки – последние перед выпускным. Мы с Фёдором остались вдвоём.
– Хорошая квартира, – сказала я.
– Маленькая. Но для нас хватает.
– Уютная.
Он кивнул.
Мы молчали. Но это было хорошее молчание – как у старых друзей, которым не нужны слова.
– Зинаида Павловна, – сказал он наконец.
– Да?
– Я хотел спросить... Вы не против, если я буду иногда заходить к вам? Наверх, в квартиру? После работы?
Я удивилась.
– Зачем?
– Просто так. Чай попить. Поговорить. Или помолчать – как получится.
Я смотрела на него. На его лицо – немолодое, с морщинами у глаз. На руки – широкие, с грубой кожей. На куртку – ту самую, тёмно-синюю.
– Не против, – сказала я.
Он кивнул. И улыбнулся – той же улыбкой, что и на концерте.
***
Домой я вернулась поздно. Квартира встретила меня тишиной – но в этот раз тишина была другой.
Не пустой.
Ожидающей.
Я села у окна, как обычно. Смотрела на город – огни, машины, люди. Где-то там, на окраине, в маленькой квартире, Катя делала уроки, а Фёдор, наверное, уже лёг спать.
Я думала о том, как странно устроена жизнь. Двадцать лет мы работали бок о бок и молчали. Десять лет я смотрела, как он уходит, и не спрашивала. Боялась. Пряталась.
А потом – одна афиша. Один концерт. Один разговор.
И всё изменилось.
Или не изменилось – а просто стало тем, чем должно было быть всегда.
Я встала от окна, задёрнула шторы.
Завтра – вторник. Фёдор уйдёт в четыре. Официально.
А я буду ждать его в среду – на чай. Или он придёт ко мне. Или мы вместе поедем к Кате.
Неважно.
Главное – я больше не буду ждать одна.
***
Прошёл год.
Катя закончила первый курс училища с отличием. Выступала на городском конкурсе – заняла второе место. Расстроилась, но недолго.
– В следующем году – первое! – заявила она.
Фёдор кивнул:
– Обязательно.
А я добавила:
– Мы будем болеть.
Мы. Это слово теперь звучало естественно.
Фёдор по-прежнему работал в магазине. Уходил по вторникам и средам в четыре – возил Катю на занятия. Я по-прежнему стояла за прилавком и смотрела на часы.
Но теперь, когда он уходил, я не чувствовала пустоты.
Потому что знала – он вернётся.
Вечерами мы иногда сидели вместе – в моей квартире наверху или в его, на окраине. Пили чай, разговаривали или молчали. О прошлом, о настоящем, о будущем.
О Ларисе и о Викторе.
О тех, кого потеряли, и о тех, кого нашли.
Однажды – это было весной, почти год с того первого концерта – мы гуляли по парку. Втроём: я, Фёдор, Катя. Катя убежала вперёд, к уткам на пруду. А мы шли медленно, как привыкли.
И вдруг Фёдор взял меня под руку.
Просто так. Без слов.
Я не отстранилась.
Мы шли по парку, и солнце светило сквозь молодую листву. Где-то вдалеке Катя кормила уток и смеялась.
– Знаете, – сказал Фёдор, – я рад, что вы тогда не спросили.
– Почему?
– Потому что если бы спросили – я бы соврал. Или ушёл. А так... так вы дали мне время. И место. И возможность самому прийти.
Я подумала.
– Я не давала, – сказала я. – Я просто боялась.
– Неважно. Результат – важнее.
Он был прав.
Мы шли дальше. Рука в руке. Двое немолодых людей, которые двадцать лет молчали рядом – и наконец научились говорить.
***
Каждый вторник в шестнадцать ноль-ноль Фёдор снимает фартук.
Вешает его на крючок у подсобки – аккуратно, расправляя складки.
Потом идёт к двери.
Колокольчик звенит – всё тот же, с треснувшим голосом.
И я смотрю ему в спину. Широкая спина в тёмно-синей куртке – той самой, которую я выбирала вечером в магазине.
Но теперь – он оборачивается.
– До завтра, Зина.
– До завтра, Федя.
Дверь закрывается.
А я улыбаюсь.
Потому что знаю – он вернётся. Он всегда возвращается.
И я больше не одна.