Мой отец никогда не умел готовить. Я верила в это тридцать лет.
Он разогревал пельмени, жарил яичницу, открывал консервы. В детстве я думала, что все папы так – мамы готовят, папы работают. А потом мамы не стало, и я поняла: мой папа просто не умеет. Не научился. И не пытается научиться.
Полуфабрикаты, столовая при заводе, бабушкины контейнеры по выходным. Так мы прожили двенадцать лет – с моих трёх до пятнадцати. Потом я уехала к тёте в Москву, поступила в институт и осталась. Приезжала дважды в год, потом раз в год, потом только на его дни рождения. И то не всегда.
Не потому что не любила. Просто так получилось.
Звонок из больницы раздался в четверг вечером. Я сидела в офисе над проектом жилого комплекса – двадцать этажей, панорамные окна, срок сдачи через месяц. Телефон завибрировал на столе, и я увидела незнакомый номер с кодом Подмосковья.
– Алло?
– Добрый вечер. Это родственники Смирнова Геннадия Петровича?
Сердце ухнуло вниз.
– Да. Я дочь.
– Ваш отец госпитализирован с инфарктом миокарда. Состояние стабильное. Нужно приехать.
Женщина назвала адрес больницы. Я записала, положила трубку. Коллеги смотрели на меня – я, наверное, побледнела. Андрей, мой напарник по проекту, спросил:
– Что случилось?
– Отец. Инфаркт.
Он кивнул, забрал у меня из рук карандаш, который я продолжала сжимать.
– Езжай. Я доделаю.
Я села в машину и поехала. Два часа до Озёрска, если без пробок. Был четверг, восемь вечера, пробки рассосались. Я гнала по Новорязанскому шоссе и думала о том, что не помню, когда звонила папе в последний раз.
На Новый год? Нет, на Новый год была только смс. На его день рождения в марте? Да, кажется. Три минуты разговора. «Как дела?» – «Нормально». – «Здоровье как?» – «Нормально». – «Ну, с днём рождения». – «Спасибо».
Три минуты за пять месяцев.
Я сжала руль и прибавила скорости.
***
В больницу пускали до девяти. Я успела.
Папа лежал в двухместной палате, у окна. Сосед по койке спал, отвернувшись к стене. Папа смотрел в потолок. Когда я вошла, он повернул голову. Тот же взгляд, что и всегда – ровный, спокойный, без эмоций. Ладони – широкие, с загрубевшей кожей на подушечках пальцев – лежали поверх одеяла. Тридцать лет токарного станка. Тридцать лет одной и той же смены. Ни разу не пожаловался.
– Приехала, – сказал он.
Не вопрос. Констатация.
– Приехала.
Я села на стул рядом с кроватью. Не знала, что говорить. Мы никогда не знали, что говорить друг другу.
– Врач сказала, обширный, – начала я. – Но вовремя вызвал скорую. Как ты понял?
– Грудь заболела. Сильно.
– И ты сразу позвонил?
– Зоя Павловна зашла. За солью. Увидела. Сама вызвала.
Зоя Павловна. Соседка. Жила через три участка, ещё когда я была маленькой. Кажется, ей было за семьдесят.
– Повезло.
– Повезло.
Молчание. Привычное, вязкое. Я смотрела на его руки, на трубку капельницы, на монитор с бегущими цифрами. Он смотрел в потолок.
– Тебе что-нибудь нужно? – спросила я наконец. – Из дома. Вещи.
– Тапочки. Халат. Бритва. В шкафу.
– Хорошо.
– Ключи у медсестры. Я отдал.
– Хорошо.
Ещё минута молчания. Потом медсестра заглянула в палату:
– Время посещений заканчивается.
Я встала.
– Я завтра приеду. С вещами.
Он кивнул. Я уже дошла до двери, когда он сказал:
– Полина.
Я обернулась.
– Осторожнее на дороге.
***
Ночевать я поехала к тёте. Вера Петровна, мамина сестра, жила в соседнем городке – полчаса от Озёрска. Она встретила меня на пороге, обняла крепко. Пахла духами и пирогами.
– Как он?
– Стабильно. Сказали, повезло.
– Слава богу.
Она усадила меня за стол, налила чаю, поставила тарелку с оладьями. Я вдруг поняла, что не ела с обеда.
– Ты же останешься? – спросила тётя. – Хотя бы на несколько дней?
– На работе завал. Проект горит.
– Полина.
Она смотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрела, когда я в пятнадцать лет приехала к ней из Озёрска с одной сумкой и сказала, что больше не вернусь.
– Он твой отец.
– Я знаю.
– Ты его пятнадцать лет видишь два раза в год.
– Тётя...
– Я понимаю, вы не ладите. Я понимаю, он трудный человек. Но он один. Совсем один. И ему под шестьдесят.
Я отставила чашку.
– Мы не ссорились. Мы просто... разные.
– Ты точно так же говорила, когда приехала ко мне. «Мы разные. Он меня не понимает. Он ничего не чувствует».
– Он действительно ничего не чувствует. Ты сама знаешь.
Тётя вздохнула.
– Я знаю, что он плохо выражает чувства. Это не то же самое.
Я не ответила. Допила чай, помогла убрать посуду. Тётя показала мне комнату – ту самую, в которой я жила, когда училась в институте. Кровать с панцирной сеткой, письменный стол, шкаф с моими старыми книгами. Ничего не изменилось.
Я легла и долго не могла уснуть. За окном шумел ветер, яблоня во дворе скрипела ветками. Тётя тоже сажала яблони – белый налив, как у нас дома. В детстве я лазила на эту яблоню, рвала зелёные яблоки и ела, хотя живот потом болел.
В детстве многое было по-другому.
***
Утром я поехала в дом.
Дорога от тёти до Озёрска проходила через лес и поля. Август, конец лета, всё уже пожелтело. Скоро осень. Скоро мне тридцать один. Скоро сдавать проект.
Я свернула на знакомую улицу и остановилась у калитки.
Дом выглядел как всегда. Серый сайдинг, зелёная крыша, крыльцо с тремя ступеньками. Папа строил этот дом сам, ещё до моего рождения. Для семьи. Для мамы, для себя, для детей. Детей планировали троих. Родилась только я.
Я открыла калитку и пошла по дорожке.
Яблоневый сад начинался сразу за домом. Четырнадцать деревьев в два ряда – дед посадил, когда папа был маленьким. Антоновка, белый налив, штрифель. В детстве я знала их все по именам. Сейчас не отличила бы.
Август, яблоки уже падали в траву. Я наступила на одно, и оно хрустнуло под каблуком. Сладко пахло гнильцой и свежестью. Этот запах я помнила всегда – он означал конец лета, начало школы, последние дни каникул.
Ключи медсестра передала мне утром. Целая связка – от дома, от сарая, от гаража. И один маленький, плоский. Я покрутила его в пальцах. Не помнила, от чего он.
Дверь открылась с привычным скрипом. Внутри пахло пылью и чем-то сладким. Я прошла по коридору, заглянула в кухню. На столе стояла грязная кружка, в раковине лежала ложка. Он пил чай, когда это случилось. Я представила, как он сидит на своём обычном месте, как хватается за грудь, как опирается на стол. Как встаёт, идёт к телефону.
И не доходит.
Хорошо, что Зоя Павловна зашла за солью.
Я собрала вещи: тапочки, халат, бритву. Нашла пакет в шкафу. Потом вспомнила про документы – папа просил привезти паспорт и полис.
В тумбочке их не было. В шкафу – тоже. На полке в коридоре лежали старые газеты, инструкции от техники, квитанции за десять лет. Но не документы.
Может, в кладовке?
Я посмотрела на связку ключей. Маленький плоский ключ. Кладовка – дверь в конце коридора, между ванной и чуланом. В детстве папа говорил, что там хранится старый хлам. Дедушкины инструменты, мамины коробки. Ничего интересного.
Я никогда не заходила туда. Ни разу за тридцать лет.
Ключ легко вошёл в замок. Дверь открылась, и я отступила на шаг.
***
Полки. Деревянные полки от пола до потолка, как в библиотеке. Стеллажи вдоль трёх стен, плотно уставленные банками. Стеклянные банки с металлическими крышками, литровые и полулитровые, с янтарным содержимым внутри.
Яблочное повидло. Яблочное варенье. Яблочный джем. Дольки, целые яблоки, пюре. Светлые, тёмные, с корицей, с лимоном. Ряд за рядом, полка за полкой.
Я стояла в дверях и не могла сосчитать. Пятьдесят? Сто? Больше?
Двести три. Я пересчитала дважды, загибая пальцы, сбиваясь, начиная сначала.
Двести три банки.
На каждой белела бумажная этикетка. Аккуратным почерком – тем самым, которым папа подписывал мои школьные тетради, которым писал объяснительные на работе, которым выводил мне записки в дневнике – было выведено: дата и «Полине».
«Август 1999. Полине».
«Август 2000. Полине».
«Август 2001. Полине».
И дальше, дальше, дальше – год за годом, полка за полкой – до августа 2025 года.
Двадцать семь лет.
Двадцать семь августов.
Двести три банки яблочного варенья с моим именем.
Я села прямо на пол, прислонившись спиной к дверному косяку. Ноги не держали. Руки дрожали. Я взяла ближайшую банку – «Август 2015. Полине» – и посмотрела на свет. Янтарные дольки плавали в густом сиропе. Идеальные. Прозрачные. Как будто из журнала.
Мой отец не умел готовить.
Это знали все. Я сама видела, как он сжигал кашу. Как пережаривал котлеты до угольных корок. Как забывал посолить макароны. Как покупал готовую еду в кулинарии, потому что «так проще». Вся моя жизнь с ним состояла из полуфабрикатов, столовских обедов и бабушкиных контейнеров.
Откуда это?
Я сидела на полу, пока не затекли ноги. Пока солнце не сдвинулось в окне коридора. Пока пыль не осела на мои джинсы. Потом встала, взяла одну банку и вышла из дома.
***
Зоя Павловна жила через три участка. Маленький домик с голубыми ставнями, палисадник с георгинами, скамейка у калитки. Когда я была маленькой, она казалась мне старой. Сейчас ей было за семьдесят, и она почти не изменилась. Те же очки в роговой оправе, тот же передник с вышитыми петухами, та же привычка говорить, глядя в сторону.
Когда я постучала, она открыла сразу – будто ждала. Посмотрела на банку в моих руках. Что-то промелькнуло в её лице – узнавание, понимание.
– Полинка. Нашла, значит.
– Откуда это?
Зоя Павловна посторонилась, пропуская меня в дом. На кухне пахло корицей и свежим хлебом. Она поставила передо мной чашку чая, села напротив. Молча смотрела на банку, которую я поставила между нами.
– Гена начал варить в девяносто девятом. После Томы.
Тома – так звали маму. Тамара. Тётя до сих пор называла её так.
– Но он не умеет готовить. Он никогда не умел.
Зоя Павловна усмехнулась. Мелкими морщинками собрались складки у глаз.
– Не умел – это правда. Первые три года у него получалась жижа или камень. Ни серединки. То сахару насыпит вдвое, то забудет снять пенку. То передержит на огне, то недоварит. Приходил ко мне, показывал. Спрашивал, что не так. Я объясняла. Сначала сидела рядом, смотрела каждый шаг. Потом он сам справлялся. К две тысячи третьему варил лучше меня.
Я молчала. Чай остывал в чашке. За окном шелестела яблоня – такая же, как у нас. Белый налив.
– Каждый август, – продолжала Зоя Павловна. – Как яблоки поспеют. Собирал в корзины, мыл, резал. Сначала спрашивал у меня рецепты. Потом сам книжки покупал – по заготовкам, консервации. Изучал. Пробовал разное. Повидло, джем, варенье дольками. С корицей, с лимонной цедрой, с ванилью.
– Когда он варил?
– По выходным. Когда тебя не было.
Я вспомнила. Летом меня отправляли в лагерь – на две смены, иногда на три. Потом к тёте на неделю-другую. Папа оставался дома один. Я думала – работает, копается в гараже, смотрит телевизор. Как все папы.
– Почему он мне не говорил?
Зоя Павловна помолчала. Поправила очки на переносице.
– А ты спрашивала?
Я не спрашивала. Я приезжала на его день рождения с коробкой конфет, сидела три часа, говорила о погоде и уезжала. Звонила по праздникам, писала смс на Новый год. Мне казалось, что мы чужие. Что он никогда меня не понимал. Что он холодный, молчаливый, закрытый. Что ему всё равно, где я и что со мной.
– Он не любит говорить, – сказала я. – Вы же знаете. Он вообще не разговаривает.
– Он не умеет, – поправила Зоя Павловна. – Это разное.
Она встала, подошла к буфету. Достала фотографию в рамке – старую, выцветшую. Протянула мне.
Молодой папа. Совсем молодой – может, тридцать, может, чуть меньше. И мама – живая, улыбающаяся, с косой через плечо. И я на руках у мамы – совсем маленькая, в панамке, с яблоком в руке.
– Это ваш сад, – сказала Зоя Павловна. – Август девяносто восьмого. Тома попросила меня сфотографировать.
Я смотрела на маму. Пыталась вспомнить её голос. Не могла. Мне было три, когда она умерла. Я помнила только запах – сладкий, тёплый, яблочный. И руки, которые поднимали меня на стул.
– Тома варила лучшее варенье в посёлке, – сказала Зоя Павловна. – Все к ней ходили за рецептами. А она говорила – никакого секрета. Яблоки хорошие, сахару в меру, любви побольше.
Она замолчала. Потом добавила тихо:
– Гена пытается так же.
***
– Он ждал тебя каждое лето, – сказала Зоя Павловна. – Думал – может, приедешь. Откроете банку вместе. Попробуете. Он так говорил: «Полина любила Томино варенье. Приедет – попробует моё».
Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Чашка с остывшим чаем стояла нетронутой.
– Но я не приезжала.
– Не приезжала.
– Пятнадцать лет.
– Пятнадцать, – кивнула она. – А он всё равно варил. Каждый август. Восемь-десять банок за сезон. Подписывал, ставил на полку. Говорил – про запас. Вдруг приедет.
– Я не знала.
– Он не говорил.
– Почему?
Зоя Павловна помолчала. Поправила передник.
– Помнишь, как вы поссорились? Перед тем как ты уехала?
Я помнила. Пятнадцать лет назад. Мне было пятнадцать. Последняя ссора – громкая, страшная, настоящая. Я кричала, что он меня не любит. Что ему на меня плевать. Что он даже обед сам приготовить не может. Что он никогда не был настоящим отцом.
Он молчал. Как всегда. Смотрел в пол и молчал.
А я собрала сумку и уехала к тёте. И не вернулась.
– Он потом пришёл ко мне, – сказала Зоя Павловна. – Сел на этот стул, где ты сидишь. И сказал: «Она права. Я плохой отец. Ничего не умею».
Я сжала зубы.
– И что вы ответили?
– Что он дурак. – Она усмехнулась. – Что любовь не в словах и не в обедах. Что он растил тебя один двенадцать лет, работал на двух сменах, откладывал деньги на твой институт. Что он каждый вечер проверял, как ты дышишь, когда ты болела. Что он три ночи не спал, когда у тебя была скарлатина.
Я не помнила скарлатину. Мне было, кажется, четыре или пять.
– А он сказал: «Она не знает. И не поверит. Я не умею сказать».
Зоя Павловна встала, подошла к окну. Спиной ко мне, голосом в сторону.
– Он попросил научить его варить варенье. Сказал – Полина любила Томино. Может, если я научусь, она вернётся. И я ей дам. И она поймёт.
Я закрыла глаза.
Пятнадцать лет.
Пятнадцать августов.
Сто с лишним банок – только после нашей ссоры.
– Он не верил, что ты приедешь, – сказала Зоя Павловна. – Но всё равно варил. Говорил – вдруг. Вдруг позвонит. Вдруг приедет на денёк. А у меня для неё – варенье. Как у Томы.
***
Я ехала в больницу и не видела дороги. Слёзы застилали глаза, я вытирала их тыльной стороной ладони и продолжала плакать. Машины сигналили, когда я забывала включить поворотник. Светофор горел зелёным, а я стояла и не трогалась с места.
Всё, что я думала про него. Всё, что я чувствовала. Холодный. Молчаливый. Равнодушный. Не любит. Не понимает. Не чувствует.
А он двадцать семь лет варил варенье. Для меня. С моим именем. На каждой банке.
Я припарковалась у больницы. Достала из пакета банку – ту самую, «Август 2025». Взяла с собой.
Палата была та же. Сосед по-прежнему спал. Папа смотрел в потолок.
Я вошла. Поставила банку на тумбочку. Он повернул голову, увидел – и что-то дрогнуло в его лице. Совсем чуть-чуть. Человек со стороны не заметил бы.
Но я заметила.
– Я была в кладовке, – сказала я.
Он не ответил.
– Двести три банки, папа.
Молчание. Он смотрел на банку. Я смотрела на него.
– Двадцать семь лет.
Ещё молчание. Потом он отвернулся к окну.
– Зачем ты мне не говорил?
Его плечи дрогнули. Еле заметно.
– Ты бы не поверила.
– Почему?
– Потому что ты была права. Я плохой отец. Не умею сказать. Не умею показать. Только делать. А ты... ты слов хотела. А у меня их нет.
Я села на стул. Придвинулась ближе. Взяла его руку – ту самую, широкую, с загрубевшей кожей. Он вздрогнул от прикосновения, но не отнял.
– Расскажи, – попросила я. – Расскажи, как начал.
Долгое молчание. Я уже думала, что он не ответит. Но потом он заговорил – тихо, как всегда, без интонаций, глядя в окно.
– Тома варила. Каждый август. Ты любила. Тебе было два года – садилась рядом на табуретку и смотрела. Она давала тебе пенку – ты ела и улыбалась. Ещё не говорила толком, а уже: «Касно. Вкусно».
Я не помнила этого. Мне было три, когда она умерла. Я помнила только запах.
– Когда она... – он остановился, сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее. – Когда она уходила, попросила. Последнее, что сказала.
– Что попросила?
Он повернулся ко мне. И я впервые за тридцать лет увидела его глаза – не ровные, не спокойные. Влажные. Красные по краям. Глаза человека, который держался очень долго.
– «Береги Полинку», – сказал он. – Так и сказала. «Береги Полинку».
Я не могла дышать.
– И я берёг. Как умел.
***
Он рассказывал долго. Час, может, два. Медсестра заглядывала – я просила ещё немного. Сосед проснулся, посмотрел на нас, отвернулся. Папа говорил – тихо, монотонно, как будто читал по бумаге. Но слова были его.
Как он не знал, что делать, когда мама умерла. Как я плакала по ночам и звала её. Как он сидел рядом с моей кроватью и не знал, что говорить. Как пытался готовить и всё сжигал. Как бабушка приезжала каждую неделю с кастрюлями. Как я пошла в садик и не хотела уходить от него – цеплялась за ноги и плакала. Как он опаздывал на смену, потому что не мог меня оторвать.
– Ты не помнишь, – сказал он. – Маленькая была. А я помню. Всё помню.
Он рассказывал про школу. Как я принесла первую пятёрку – по рисованию. Как он повесил рисунок на холодильник, и он висел там три года. Как я заболела скарлатиной, и он не спал трое суток. Как вызывал врача каждый день, хотя врач сердился. Как сидел у моей кровати и считал вдохи.
– Двадцать семь вдохов в минуту. Нормально. Двадцать восемь – уже волновался.
Он рассказывал про мою комнату. Как он делал ремонт каждые два года – перекрашивал стены в тот цвет, который я просила. Розовый, потом голубой, потом зелёный, потом снова розовый. Как собирал мебель по инструкциям, хотя ненавидел инструкции. Как однажды уронил шкаф себе на ногу – до сих пор палец кривой.
Я посмотрела на его ноги под одеялом. Не знала, какой палец.
– Почему ты молчал? – спросила я. – Почему никогда ничего не говорил?
Он помолчал.
– Я не умею. Тома умела. Я – нет. Думал – ты поймёшь. По делам. А ты не поняла.
– Я думала, тебе всё равно.
– Мне не всё равно.
– Я думала, ты меня не любишь.
Он повернулся ко мне. Взял мою руку – обеими своими, шершавыми, с загрубевшей кожей.
– Ты – всё, что у меня есть. После Томы – только ты. Я всю жизнь для тебя работал. Каждую копейку откладывал. Думал – на институт, на свадьбу, на квартиру. Думал – она вырастет, поймёт. А ты уехала.
– И ты не позвонил.
– А что бы я сказал? Я не умею звонить. Не умею говорить по телефону. Я только... делать умею.
Он посмотрел на банку.
– Варенье – это я умею. Научился. Двадцать семь лет учился. Думал – приедешь, дам попробовать. И ты поймёшь.
***
Я ночевала в его доме. В своей старой комнате – той самой, с розовыми стенами, которые он перекрасил в последний раз, когда мне было четырнадцать. С тех пор не трогал. На полке стояли мои школьные учебники. В шкафу висела одежда, из которой я выросла шестнадцать лет назад.
Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Как папа в больнице.
Двести три банки.
Каждый август.
Пока я училась в институте – он варил. Пока я строила карьеру – он варил. Пока я забывала звонить – он варил.
Я встала, пошла в кладовку. Включила свет.
Полки уходили вверх, к самому потолку. Банки стояли ровными рядами – как книги в библиотеке, как файлы в архиве. Хроника. Двадцать семь лет его жизни.
Я прошла вдоль полок, читая этикетки.
«Август 1999. Полине». Первый год. Мне было три.
«Август 2003. Полине». Мне семь. Я пошла в школу.
«Август 2007. Полине». Мне одиннадцать. Я ничего не помню про этот год.
«Август 2011. Полине». Мне пятнадцать. Год, когда я уехала.
Семь банок. Он сварил семь банок в тот год. Как всегда. Несмотря ни на что.
«Август 2015. Полине». Мне девятнадцать. Я заканчивала институт. Не приезжала два года.
«Август 2020. Полине». Мне двадцать четыре. Я получила первую большую премию на работе. Не помню, звонила ли папе.
«Август 2025. Полине». Мне двадцать девять. Прошлый год. Восемь банок. Как всегда.
Я взяла одну банку – самую первую, «Август 1999». Повидло потемнело от времени, но крышка была плотно закрыта. Двадцать семь лет.
Мне было три, когда он это сварил. Я не умела читать, не умела писать. Я только-только научилась говорить «мама» и «папа». И он уже тогда написал «Полине».
Я села на пол, прижала банку к груди и заплакала.
***
Его выписали через три недели. Инфаркт оказался не таким страшным, как я боялась. Врачи сказали – микроинфаркт. Повезло, что вовремя вызвали скорую. Диета, таблетки, никаких нагрузок. И под наблюдением кого-то близкого – хотя бы первый месяц.
Я взяла отпуск.
Андрей доделал проект без меня. Прислал смс: «Сдали. Приняли. Не волнуйся». Я ответила: «Спасибо». И отложила телефон.
Папа вышел из больницы бледный и похудевший. Халат висел на нём мешком, тапочки шаркали по полу. Я вела его под руку к машине. Он не сопротивлялся. Наверное, впервые в жизни – не сопротивлялся.
Дома он сразу пошёл в сад. Я хотела остановить – врачи запретили нагрузки. Но он просто стоял между яблонями и смотрел.
– Скоро осень, – сказал он. – Яблоки почти все опали. Не успели.
– На следующий год успеем.
Он повернулся ко мне. Что-то мелькнуло в глазах – удивление? надежда?
– Ты останешься?
– На месяц. Врачи сказали.
– А потом?
Я помолчала.
– Посмотрим.
Мы стояли в саду, между яблонями, которые посадил мой дед для своего сына. Ветер шевелил листья. Пахло прелой травой и сладкой гнильцой падалицы.
– Папа.
– Что?
– Научи меня варить.
***
Август подходил к концу, но яблоки ещё падали с веток. Антоновка, самая поздняя. Я собирала их в корзину – те, что ещё не подгнили, без червоточин. Папа сидел на крыльце и смотрел. Командовал:
– Эти не бери, битые. Вон те, справа.
– Эти?
– Да. И вон там, под вторым деревом. Хорошие.
Я несла корзину на кухню. Мыла яблоки под краном. Резала – сначала криво, потом ровнее. Он сидел рядом на табуретке, как когда-то сидела я, и объяснял.
– Шкурку не снимай, в ней пектин. Сердцевину вырежи аккуратно. Вот так.
– Сахару сколько?
– Кило на кило. Можно чуть меньше, если яблоки сладкие. Эти кисловатые, значит – кило.
Я высыпала сахар в кастрюлю. Он следил, чтобы не пересыпала.
– Теперь перемешай. Оставь на ночь, пусть сок даст.
– А завтра?
– Завтра на медленный огонь. Три захода. Довести до кипения, снять пенку, остудить. И так три раза.
Я записывала в блокнот. Он диктовал – медленно, тщательно, как будто боялся, что я забуду.
– Пенку не выбрасывай. С ней чай вкусный.
Первая партия пригорела. Я забыла помешать, сахар схватился на дне, и по кухне поплыл запах жжёной карамели. Я расстроилась до слёз. Папа не ругал.
– Ничего. Нормально. Я первые три года так же. Ещё раз.
Вторая партия получилась слишком жидкой. Не загустела, хотя я варила и варила.
– Яблоки молодые, – объяснил папа. – В них пектина меньше. Нужно дольше держать. Или добавить лимон.
Третья вышла идеальной. Янтарные дольки в густом сиропе. Прозрачные. Как у него на полках.
Я разлила повидло по банкам – тем самым, с полок, освободив место. Дождалась, пока остынет. Закрутила крышки. Взяла бумагу, ручку.
«Август 2026».
И добавила: «Папе».
Он смотрел, как я несу банку в кладовку. Как ставлю на полку – рядом с двумястами тремя другими. Первая с другим именем за двадцать семь лет.
– Папа.
– Что?
– В следующем году давай вместе. С самого начала. С июля. Белый налив первым созревает, да?
Он молчал. Долго, как всегда. Я уже думала, что он не ответит.
– Давай.
И я впервые за тридцать лет увидела, как он улыбается. По-настоящему. Уголками губ, морщинками у глаз. Незаметно, тихо. Как всё, что он делал.
Как варенье, которое он варил двадцать семь лет.
Для меня.
***
Я не вернулась в Москву через месяц.
Позвонила Андрею, попросила прислать документы. Уволилась по собственному желанию. Нашла удалённые проекты – фриланс, небольшие деньги, зато свободный график.
Папа сначала ругался. Говорил – зачем. Говорил – у тебя карьера. Говорил – я справлюсь.
– Ты двадцать семь лет справлялся один, – ответила я. – Теперь моя очередь.
Он замолчал. Отвернулся к окну. Но я видела, как дрогнули его плечи.
Осенью мы собрали последние яблоки. Убрали сад, закрыли дом на зиму. Переехали в его маленькую квартиру в центре посёлка – ту, которую он сдавал все эти годы, откладывая деньги «для Полины».
– Это твои деньги, – сказал он, когда я нашла сберкнижку. – На квартиру. Или на свадьбу. Как решишь.
Там было больше миллиона. Тридцать лет по копейке.
– Папа...
– Это твоё.
Я не стала спорить. Просто обняла его. Впервые за пятнадцать лет. Он стоял неподвижно – не знал, куда деть руки. Потом положил ладони мне на спину. Тяжёлые, шершавые. Ладони человека, который всю жизнь работал – и всю жизнь ждал.
– Спасибо, – сказала я. – За всё.
Он не ответил. Но я почувствовала, как он сжал меня чуть крепче.
***
Прошёл год. Снова август. Снова яблоки на деревьях.
Папа стоял у плиты – врачи разрешили небольшие нагрузки. Я резала яблоки рядом. Мы варили вместе. Как он хотел. Как мама хотела – хотя она этого уже никогда не узнает.
Восемь банок. Четыре – «Полине». Четыре – «Папе».
Он взял банку с моим именем, посмотрел на свет. Янтарные дольки в густом сиропе.
– Хорошо вышло, – сказал он.
– Как у тебя.
– Лучше.
Он улыбнулся. Той самой улыбкой – уголками губ, морщинками у глаз. Я уже научилась её видеть. Научилась понимать его язык – не слова, а дела. Не признания, а действия.
Двести три банки варенья за двадцать семь лет. Тридцать лет сбережений «на квартиру». Каждый август – ожидание у окна.
Вот что такое любовь. Его любовь. Тихая, неловкая, молчаливая.
Но настоящая.
Я поставила банку на полку. Рядом с двумястами одиннадцатью другими.
– Папа.
– Что?
– Я люблю тебя.
Он молчал. Долго. Я не ждала ответа – уже знала, что он не скажет. Не умеет.
Но потом он положил руку мне на плечо. Сжал. И сказал – так тихо, что я едва услышала:
– И я тебя.
Впервые за тридцать лет.
Но я знала это всегда. Просто не понимала.
Двести три банки.
Двадцать семь лет.
Одно слово на каждой: «Полине».
Теперь я знаю, как звучит любовь. Она звучит как бульканье варенья на медленном огне. Как скрип половиц в старом доме. Как шелест яблонь в августовском саду.
Как молчание отца, который не умеет говорить.
Но умеет ждать.