Он снова молчал.
Я заметила его сразу – последний ряд, у окна, руки на коленях. Рядом пустой стул. Фёдор Николаевич Громов, отец Артёма из одиннадцатого «Б». Вернее, уже выпускника. Как быстро летит время.
– Татьяна Сергеевна, начинаем? – Лидия Петровна постучала ручкой по столу.
Я кивнула и открыла журнал.
Одиннадцать лет я веду этот класс. С первого дня и до последнего. Каждый год – одна и та же картина: родители задают вопросы, спорят, жалуются на нагрузку, требуют поблажек. Кто-то опаздывает, кто-то уходит раньше, кто-то вообще не приходит. Кто-то присылает бабушек, кто-то – нянь. Однажды пришёл водитель с доверенностью.
Но Громов – другой.
Он не пропустил ни одного собрания за все годы. Ни одного. Ни разу не опоздал – всегда появлялся за пять минут до начала. И ни разу не произнёс ни слова. Только «здравствуйте» на входе и «до свидания» на выходе.
Столько лет.
Сначала меня это удивляло. Потом раздражало. Потом я привыкла. А сейчас, глядя на его сгорбленную спину в последнем ряду, почувствовала что-то новое. Щемящее.
Последнее собрание. Последний раз.
***
Я помню первую встречу так ясно, будто это было вчера.
Сентябрь две тысячи пятнадцатого. Мне было чуть за тридцать, я только получила классное руководство в первом «Б». Новая школа, новый коллектив, новые дети. Двадцать три пары глаз смотрели на меня с парт, двадцать три ранца торчали из-под столов. Двадцать три судьбы, за которые я теперь отвечаю.
Первого сентября я стояла на линейке и разглядывала родителей. Мамы в нарядных платьях, папы в костюмах, бабушки с букетами. Цветов было столько, что учительская потом пахла розами до октября.
Я искала проблемных – тех, с кем придётся работать. Есть такой учительский навык: по родителям предсказывать детей. Нервная мама – тревожный ребёнок. Агрессивный папа – задира. Равнодушные родители – заброшенный малыш.
А потом я увидела его.
Высокий мужчина в тёмной рубашке стоял чуть в стороне от толпы. Один. Рядом – мальчик с огромным ранцем, худенький, серьёзный. Мужчина держал его за руку. Крепко, но бережно.
Я отметила: папа один, мамы нет. Развод? Мама на работе? Уточню в личном деле.
Вечером – первое собрание.
Родители рассаживались шумно, знакомились, обменивались телефонами. Мамы в большинстве – процентов восемьдесят. Пап было четверо или пятеро, и все они жались к стенкам, будто извинялись за своё присутствие.
И среди них – он.
Вошёл последним, сел в последний ряд. У окна. Рядом с ним осталось свободное место, но он не подвинулся, не положил туда сумку. Просто сидел, сложив руки на коленях. Ладони широкие, пальцы короткие, кожа на костяшках светлее – видно, что работает руками. Слесарь, наверное. Или механик.
– Добрый вечер, – начала я. – Давайте познакомимся. Меня зовут Татьяна Сергеевна Воронова, я буду классным руководителем ваших детей.
Родители по очереди представлялись. Имя, фамилия, ребёнок. Кто-то добавлял профессию, кто-то – просьбы. «Миша аллергик, не давайте ему молоко». «У Сони плохое зрение, посадите ближе к доске».
Дошла очередь до последнего ряда.
– Фёдор Николаевич Громов, – сказала женщина из первого ряда, мама Оли Сидоровой. – Отец Артёма.
Я удивилась. Почему она отвечает за него?
Посмотрела на Громова. Он кивнул. И всё. Губы сжаты, взгляд направлен куда-то мимо меня.
– А мама Артёма? – спросила я.
Пауза. Неловкая, тягучая.
Громов не ответил. Только сжал пальцы чуть крепче. Я заметила, как побелели костяшки.
– Мама не придёт, – осторожно сказала Сидорова. – Насколько я знаю.
Кто-то из родителей переглянулся. В воздухе повисло напряжение – то самое, когда все понимают, что случилось что-то плохое, но никто не хочет спрашивать.
Я решила не настаивать. Мало ли – развод, командировка, сменный график. В личном деле разберусь.
Собрание продолжилось. Мы обсуждали расписание, учебники, продлёнку. Родители задавали вопросы, я отвечала. Всё как обычно.
А Громов сидел молча. Смотрел перед собой. Руки – на коленях.
Когда все разошлись, я открыла личное дело Артёма Громова.
«Отец: Громов Фёдор Николаевич, 1977 г.р., слесарь, завод "Металлоконструкции"».
«Мать: Громова Вера Ивановна, 1979 г.р., умерла».
Одно слово. Умерла.
Я перевернула страницу. Ну, вдовец. Бывает. Каждый год в школу приходят дети из неполных семей. Разводы, смерти, исчезнувшие отцы. Мы привыкли.
Артём – обычный мальчик. Тихий, аккуратный. Всегда в чистой рубашке, брюки выглажены, ранец застёгнут. Не хулиган, не двоечник. Чего ещё надо?
А что отец молчит – так это его дело. Может, стесняется. Может, не умеет. Мужчины вообще на собрания ходят неохотно, а если приходят – сидят с видом приговорённых.
Только Громов ходил. Каждый раз. И ни разу не выглядел так, будто его заставили.
Он приходил сам. Зачем-то.
***
Первый год прошёл быстро.
Артём учился хорошо. Не блестяще, но крепко. Твёрдые четвёрки по всем предметам, изредка – пятёрки по чтению. Любил книжки, читал больше всех в классе. Когда я задавала пересказ, он рассказывал так подробно, что другие дети начинали зевать.
– Артём, достаточно, – останавливала я. – Мы поняли, что колобок укатился от бабушки.
Он краснел и садился. Но глаза блестели – видно было, что ему нравится.
На собраниях Громов присутствовал молча. Я научилась не обращать на него внимания. Говорила, отвечала на вопросы, раздавала распечатки. Он брал свою копию, складывал вчетверо, убирал в карман. И уходил.
– До свидания.
– До свидания, Фёдор Николаевич.
Всё.
Однажды, в конце первого класса, я заметила странность.
Была майская жара, дети после уроков выбегали на улицу потные и растрёпанные. Мальчишки сразу затевали возню, девочки собирались кружками.
А Артём стоял у ворот и ждал.
Громов появился ровно в три – как всегда. Взял сына за руку. Они пошли к автобусной остановке.
И тут я увидела.
Артём споткнулся, чуть не упал. Громов мгновенно присел, проверил колено, достал из кармана платок. Вытер несуществующую грязь. Поправил воротник рубашки. Застегнул расстегнувшуюся пуговицу.
Всё это – молча. Ни слова, ни звука.
Артём стоял смирно, не дёргался, не капризничал. Будто знал: папа делает что-то важное.
Когда они ушли, я долго смотрела им вслед.
В голове мелькнула мысль: а ведь он гладит эти рубашки сам. Каждый день. Белые, школьные, с маленьким воротничком. Интересно, кто его научил?
***
Второй класс, третий, четвёртый.
Артём рос. Из тихого малыша превращался в серьёзного мальчика. Читал уже не детские книжки, а Жюль Верна, Дюма, Конан Дойла. Начальная школа подходила к концу, и я уже знала, что отпускать этих детей будет тяжело.
Когда ребята перешли в пятый, директор попросила меня остаться классным руководителем. В нашей школе не хватало кадров, да и я к тому времени уже не могла их отпустить – слишком привязалась. Получила дополнительную квалификацию по русскому языку и литературе, стала вести эти предметы в своём классе. Так и осталась с ними.
На уроках литературы Артём поднимал руку первым.
– Татьяна Сергеевна, а почему Му-му утопили? Это же несправедливо!
– Потому что барыня приказала.
– А Герасим не мог отказаться?
– Тогда были другие времена, Артём. Крепостные не могли отказывать хозяевам.
Он хмурился, не соглашался. Справедливость была для него важнее правил.
Интересно, от кого это? От матери? Или от отца?
Громов по-прежнему приходил на каждое собрание. Садился в последний ряд. Молчал.
Коллеги начали замечать.
– Татьяна, у тебя этот… Громов. Он что, немой?
Зинаида Павловна, математичка, спрашивала в учительской за чаем. Она преподавала в старших классах, но слухи по школе разносились быстро.
– Не немой. Здоровается.
– Тогда почему молчит?
– Не знаю.
– Странный какой-то. Сидит, смотрит. Может, проверяющий? Из РОНО?
Я засмеялась.
– Зинаида Павловна, какой проверяющий? Он слесарь.
– Ну мало ли. В наше время всего ожидать можно.
Она не шутила. Старшее поколение учителей после девяностых боялось проверок больше, чем пожаров. И этот страх передавался нам, молодым.
Но Громов не был проверяющим. Он был просто отцом. Странным, молчаливым, преданным.
Я тогда ещё не понимала – насколько.
***
В пятом классе Артём выиграл районную олимпиаду по литературе.
Первое место. Грамота, медаль, приглашение на городской этап.
Я гордилась – это был мой первый ученик-олимпиадник. Позвонила директору, получила благодарность, повесила грамоту в кабинете.
На родительском собрании объявила торжественно:
– Хочу поздравить Артёма Громова с победой на районной олимпиаде по литературе! Первое место!
Родители захлопали. Кто-то повернулся к последнему ряду, где сидел Громов.
Он не хлопал. Не улыбался. Только смотрел перед собой, и губы его чуть дрогнули. Сжались и разжались, будто он пытался что-то сказать, но не смог.
Радость? Гордость? Боль? Я не разобрала.
– Можно сына поздравить? – спросила мама Оли Сидоровой.
– Конечно.
Все повернулись к Громову. Он медленно кивнул.
И это всё, что он сделал.
После собрания я задержалась у окна. Смотрела, как родители расходятся по домам. И увидела Громова с Артёмом.
Они стояли у школьной ограды. Отец положил руку сыну на плечо. Артём что-то говорил, размахивая руками. Громов слушал, наклонив голову.
Потом он достал из кармана что-то маленькое. Протянул сыну.
Артём взял. Замер. Обнял отца.
Они стояли так минуту, может больше. Обнявшись, молча.
Я отвернулась. Это было слишком личное, чтобы смотреть.
***
Шестой класс. Седьмой.
Артём вытянулся, повзрослел. Голос начал ломаться, на подбородке появился пушок. Обычное взросление, обычные проблемы.
Но одна история осталась в моей памяти навсегда.
Артём подрался. Впервые за все годы. Разбил губу Серёже Костину, первому забияке класса.
Меня вызвали из кабинета директора. Я прибежала, запыхавшись.
В коридоре сидели оба мальчика. Артём – с разбитыми костяшками, Серёжа – с распухшей губой и злыми глазами.
– Что случилось?
Молчание.
– Артём?
Он смотрел в пол.
– Серёжа?
– Он первый начал!
– Это неправда, – тихо сказал Артём.
– Правда! Ты псих, вот ты кто!
Я подняла руку.
– Тихо. Оба – в мой кабинет. Сейчас.
Позвонила родителям. Мама Костина примчалась через двадцать минут – благо работала рядом. Влетела в кабинет, как торнадо.
– Где этот отморозок? Где его родители? Я в полицию заявлю! Мой ребёнок пострадал!
Я попыталась её успокоить.
– Надежда Викторовна, давайте разберёмся…
– Что тут разбираться?! Вон, у сына губа! Зубы могли выбить!
– Вызвала Фёдора Николаевича, сейчас придёт.
– Это который немой? – Костина фыркнула. – Ну да, яблоко от яблони. У нормального отца сын бы не дрался!
Я хотела ответить, но тут дверь открылась.
Громов.
Он вошёл молча. Оглядел кабинет – меня за столом, Костину у окна, двух мальчиков в углу.
Костина осеклась на полуслове. Громов был на голову выше её, шире в плечах. Плечи чуть поданы вперёд – привычка, видно, от работы. Взгляд спокойный, тяжёлый. Такой взгляд бывает у людей, которые много молчат и много думают.
– Что случилось? – спросил он.
Я замерла. Это были первые слова – настоящие слова, – которые я услышала от него за все эти годы. Кроме приветствий.
Голос низкий, глухой, как будто долго не использовался.
– Ваш сын избил моего! – закричала Костина, опомнившись. – Вот, смотрите – губа! Я требую компенсации!
Громов посмотрел на неё. Потом на меня.
– Татьяна Сергеевна?
Я открыла рот, но Артём заговорил первым.
– Он назвал меня сиротой. При всех. Сказал, что у меня мама умерла, потому что не хотела со мной жить.
Тишина повисла в кабинете.
Костина побледнела.
Я посмотрела на Серёжу. Он опустил глаза.
– Это правда? – спросила я.
Молчание.
– Серёжа. Отвечай.
– Я пошутил, – буркнул он.
Громов медленно перевёл взгляд на Костину. Она попятилась.
Он не кричал. Не угрожал. Просто стоял и смотрел.
– Мой сын извинится, – сказал он наконец. – И ваш тоже.
Голос был ровный, без эмоций. Но я почувствовала – это не просьба. Это констатация факта.
Мальчики извинились. Серёжа – нехотя, бубня под нос. Артём – коротко, глядя в сторону.
Костина ушла, не попрощавшись. Утащила сына за руку, хлопнула дверью.
Громов задержался у выхода.
– Спасибо, – сказал он мне. – За то, что позвонили.
И вышел с Артёмом.
Я сидела минут пять, глядя на закрытую дверь. Что-то щёлкнуло у меня в голове. Какой-то замок, который я не могла открыть.
«Мама умерла, потому что не хотела со мной жить».
Артём слышал это впервые? Или не впервые? И сколько ещё он слышал такого за эти годы?
А Громов… Он защитил сына. Без криков, без угроз, без скандала. Просто встал рядом и сказал – мой сын извинится.
Но и ваш тоже.
Мысль ускользнула, и я вернулась к работе. Надо было писать докладную, успокаивать директора, готовиться к завтрашним урокам.
Жизнь продолжалась.
***
Восьмой класс. Девятый.
Артём превратился в высокого, худого подростка. Читал запоем – далеко за пределами программы. Достоевский, Толстой, Чехов – всё это он находил сам. После уроков оставался и спорил со мной о смысле жизни.
– Татьяна Сергеевна, а вы согласны с Раскольниковым? Что есть люди обычные и необычные?
– Нет, Артём. Я считаю, что все люди равны.
– Но это же несправедливо! Если кто-то умнее, талантливее – почему он должен быть как все?
– Потому что талант – это не право на исключительность. Это ответственность.
Он задумывался. Не соглашался, но думал.
Хороший парень. Умный, глубокий. Только грустный какой-то. Серьёзный не по годам.
В девятом классе Лидия Петровна вызвала меня к себе.
– Татьяна Сергеевна, у меня вопрос по вашему классу.
Я насторожилась. Завуч с тридцатилетним стажем, губы тонкие, сжатые в линию, уголки опущены. Костюм серый, будто форма. Если она вызывает – жди неприятностей.
– Слушаю.
– Громов. Отец Артёма.
– Да?
– Зачем он приходит на собрания?
Я не поняла.
– Он родитель. Имеет право.
– Имеет. Но не пользуется. Не участвует, не голосует, не задаёт вопросов. Сидит как памятник и уходит.
– И что?
– Это мешает. Другие родители спрашивают, почему он молчит. Некоторые думают, что он следит за ними. Или за нами.
Я засмеялась. Не удержалась.
– Следит? Лидия Петровна, он слесарь с завода. Зачем ему следить?
Она не улыбнулась.
– Мне не до шуток. В прошлом году была проверка из министерства. Все нервничали. А тут человек сидит и смотрит. Молча.
– Он отец.
– Формально – да. Но если он не участвует в жизни класса, зачем занимать место?
– Он приходит. Это и есть участие.
Лидия Петровна вздохнула.
– Предлагаю не отправлять ему приглашения. Формально он имеет право прийти без приглашения, но если не звать – может, и не придёт.
– Нет.
– Что – нет?
– Я не перестану его приглашать.
Она прищурилась.
– Можете объяснить?
А я не могла. Сама не знала почему. Просто чувствовала – это неправильно.
– Он отец, – сказала я медленно, подбирая слова. – Единственный родитель Артёма. И он приходит на каждое собрание много лет подряд. Ни разу не опоздал. Ни разу не пропустил. Ни разу не отговорился работой, болезнью, командировкой.
Я помолчала.
– Вы можете назвать хоть одного другого родителя с таким же показателем?
Лидия Петровна молчала.
– Вот и я не могу, – закончила я. – А среди наших родителей – сто двадцать человек только в старших классах. И ни один не ходит так, как он.
– Но он молчит…
– Да. Молчит. Но сидит. Слушает. Забирает распечатки. И сын его – лучший ученик параллели.
Лидия Петровна поджала губы.
– Хорошо. Ваш класс – ваша ответственность.
Мы больше не возвращались к этому разговору.
***
Десятый класс. Одиннадцатый.
Артём вытянулся ещё больше – почти с отца ростом. Готовился к ЕГЭ, выбрал филологический факультет. Я помогала с сочинениями, подсказывала литературу.
– Вы правда думаете, что я поступлю? – спросил он однажды.
– Уверена. У тебя талант.
Он замялся.
– Папа говорит то же самое. Только он не понимает – в университетах другие люди. Богатые, с репетиторами, с курсами.
– А ты – с головой и сердцем. Этого достаточно.
Он улыбнулся. Редкая улыбка – светлая, открытая. Похожая на детскую.
– Мама тоже так говорила. Папа рассказывал.
У меня перехватило дыхание.
– Он рассказывает о ней?
– Иногда. Когда я спрашиваю.
– А ты часто спрашиваешь?
Артём помолчал.
– Раньше – часто. Теперь – реже. Ему тяжело. Я вижу.
Мы больше не говорили об этом. Но я запомнила.
Громов рассказывает сыну о жене. Иногда. Когда сын спрашивает.
А на собраниях – молчит.
***
Май две тысячи двадцать шестого.
Последний год. Последнее собрание перед выпускным.
За окнами цвела сирень, запах пробивался даже через закрытые форточки. Вечер был тёплый, золотой. Такие вечера бывают только в конце мая, когда лето уже на пороге, но ещё не вошло.
Родители собрались почти все – впервые за много лет. Сидели плотно, некоторые стояли у стен. Понимали: последний раз. Целая школьная жизнь – для тех, кто с первого класса. Чужие люди, ставшие почти семьёй.
Я стояла у доски, перебирала бумаги. Голос охрип – весь день репетировали выпускной.
И тут я увидела его.
Громов. Последний ряд. У окна. Руки на коленях.
Рядом – пустой стул.
Как всегда. Как все эти годы.
Я кивнула ему. Он кивнул в ответ.
– Добрый вечер, – начала я. – Сегодня наше последнее родительское собрание.
Кто-то вздохнул. Кто-то полез за платком.
Я говорила о ЕГЭ, о результатах, о документах для вузов. О выпускном вечере – рестораны, автобусы, дресс-код. Родители задавали вопросы, записывали, фотографировали слайды. Обычная суета, ставшая за годы привычной.
Обсудили скидку на праздничный ужин. Скинулись на подарки учителям. Согласовали меню – вегетарианское для троих, безлактозное для одного.
Лидия Петровна сидела в первом ряду, делала пометки в блокноте. Контролировала.
– Ещё вопросы? Предложения?
Несколько рук поднялось. Мелочи – кто везёт шарики, кто украшает зал, кто следит за временем.
Я ответила на всё. Посмотрела на часы – почти девять.
– Если вопросов больше нет…
И тут я увидела движение.
Громов поднял руку.
Я замерла.
Впервые за все эти годы.
Родители обернулись. Кто-то шепнул: «Смотрите, он руку поднял». Кто-то хихикнул – нервно, неловко.
Лидия Петровна перестала писать.
– Да, Фёдор Николаевич? – сказала я.
Голос мой дрогнул. Не знаю почему.
Он встал. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Плечи расправил, но голову держал низко.
Секунда. Две. Три.
– Можно мне сказать? – спросил он.
Голос был глухой, низкий. Хриплый. Как будто не привык говорить при людях.
– Конечно.
Тишина в классе стала осязаемой. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
Громов стоял, глядя куда-то поверх голов. Собирался с силами.
И начал.
– Одиннадцать лет назад я привёл сына в эту школу. В первый класс. Ему было семь. Мне – не было и сорока.
Голос его окреп, зазвучал увереннее.
– Мы шли за руку. Ранец был больше, чем он сам. Форма – новая, ещё пахла магазином. Я погладил её накануне. Три раза – не получалось ровно.
Кто-то из мам улыбнулся.
– Жена погладила бы лучше. Она всё делала лучше меня. Готовила, убирала, шила. Пела ему колыбельные. Я не умел петь – голос как у медведя.
Пауза.
– Вера умерла за год до того, как Артём пошёл в школу.
Я услышала, как охнул кто-то в первом ряду.
– При родах. Второй ребёнок – тоже. Не выжил. Девочка.
Громов смотрел на пустой стул рядом с собой. Как будто видел там кого-то.
– Ей было тридцать пять. Мы несколько лет ждали второго. Врачи говорили – риск высокий. Она не слушала. Хотела дочку. Назвала бы Настей.
Голос его дрогнул, но не сломался.
– Когда она лежала в больнице, перед… перед концом, взяла с меня слово. Говорить было тяжело – трубки, маски. Но она говорила.
Он сглотнул.
– «Ты ходи на собрания. Обязательно. Я бы сама ходила, но не смогу. Так что ты – за двоих. Садись в конец, чтобы всё видеть. Оставь мне место рядом. Я буду там сидеть. Ты просто не увидишь».
Кто-то всхлипнул. Я почувствовала, как к горлу подступает ком.
– Я ходил. Каждый раз. Садился здесь, – он указал на стул у окна. – Оставлял ей место. Слушал. Запоминал.
Громов помолчал.
– Я не говорил. Не потому что не хотел. Не мог. Если бы начал – не смог бы остановиться. Расплакался бы перед всеми. А какой из меня отец, если я реву на собраниях? Сын бы стыдился.
Он посмотрел в окно – туда, где темнело небо.
– Артём – хороший парень. Не потому что я его воспитал. Потому что Вера так хотела. Она говорила – пусть учится, пусть станет умнее нас. Мы оба с завода, восемь классов образования. А сын – пусть в институт.
Слабая улыбка тронула его губы.
– Я просто делал, что она просила. Гладил рубашки, как она показывала – три раза утюгом, потом паром. Варил суп по её рецепту – с лавровым листом и щепоткой сахара. Проверял уроки, хотя сам в них ничего не понимаю после седьмого класса.
Кто-то засмеялся – тихо, сквозь слёзы.
– Олимпиада по литературе – это её заслуга. Она ему книжки читала, пока носила. Каждый вечер, вслух. Говорила – он всё слышит. Наверное, слышал.
Громов повернулся ко мне.
– Вы спрашивали когда-то, где мама Артёма. На первом собрании. Я не ответил. Не смог. Простите.
Я хотела что-то сказать, но горло перехватило. Слова не шли.
– Сегодня последнее собрание, – продолжил он. – Одиннадцать лет. Ни разу не пропустил. Я выполнил обещание.
Голос его стал тише.
– Вера, наверное, гордится. Если она там видит.
Он повернулся к родителям.
– Спасибо, что терпели. Знаю – странный. Сидит, молчит. Глазами сверлит. Зачем приходит?
Он помолчал.
– Я приходил для неё. Для него. И для себя тоже. Чтобы не забыть, зачем всё это.
Громов сел.
Тишина.
Я слышала, как гудит лампа под потолком. Как шуршит ветер за окном. Как бьётся моё собственное сердце.
А потом встала мама Оли Сидоровой – та самая, что на первом собрании представляла Громова. Молча. Без слов.
За ней поднялся отец Димы Корнеева. Потом – мама близнецов Власовых. И ещё, и ещё.
Через минуту стояли все.
Все, кроме Лидии Петровны. Она сидела, глядя на Громова широко открытыми глазами. А потом тоже встала.
Никто не аплодировал. Не было слов, не было звуков. Просто стояли – молча, как он молчал все эти годы.
Громов опустил голову. Плечи его дрогнули. Один раз, другой.
Дверь класса открылась. В проёме появился Артём – ждал отца в коридоре.
– Пап? Всё хорошо?
Громов встал. Прошёл между рядами, не поднимая глаз. Остановился у сына.
– Всё хорошо.
Положил ему руку на плечо.
– Пошли домой. Мама была бы рада.
Они вышли.
Дверь закрылась.
И только тогда зазвучали первые всхлипы, первые слова, первые вздохи.
***
Я сидела за учительским столом ещё долго после того, как все разошлись.
Кабинет опустел. Стулья сдвинуты к стенам, доска вытерта, журнал закрыт. Обычный вечер после обычного собрания.
Только он не был обычным.
Думала о Громове. О Вере, которую никогда не видела. О пустом стуле, который все эти годы занимал место рядом с ним.
Он разговаривал с ней. Все эти годы. Молча приходил, садился, оставлял ей место. Слушал за двоих. Запоминал за двоих.
А мы думали – странный. Замкнутый. Может, психически нездоровый.
Я достала личное дело Артёма. Последняя папка в шкафу – скоро отдам в архив. Все годы в одной папке: оценки, грамоты, медицинские справки.
Открыла первую страницу.
«Отец: Громов Фёдор Николаевич, слесарь».
«Мать: Громова Вера Ивановна, умерла».
Две строчки.
Я прочитала их в самом начале и перевернула страницу. Ну, вдовец. Бывает. Сколько таких проходит через наши руки?
А за этими строчками – целый мир. Любовь, которая не умерла. Обещание, данное умирающей жене. Мужчина, который остался один с шестилетним сыном и годовалым горем.
И все эти собрания. Каждое – вовремя. Каждое – молча.
Одиннадцать лет рубашек, выглаженных три раза утюгом.
Одиннадцать лет супа с лавровым листом.
Одиннадцать лет молчания – потому что если заговорить, можно расплакаться.
Лидия Петровна заглянула в дверь. Глаза красные, нос припудрен – плакала и пыталась скрыть.
– Вы ещё здесь? Что-то случилось?
– Нет, – сказала я. – Ничего.
Помолчала.
– Вы были правы, Лидия Петровна.
– В чём?
– Он действительно странный.
Она не ответила. Просто кивнула и ушла.
Я закрыла личное дело. Убрала в шкаф. Посмотрела на последний ряд, на стул у окна.
Все эти годы он сидел там. Молчал. А мы смотрели и не видели.
Не странный.
Просто – любил.
И любит до сих пор.