Пятнадцать лет Андрей Сергеевич Комаров считал, что знает свою жену как облупленную. Оказалось совсем не знал.
—Андрей, я разлюбила тебя, — сказала Марина в ту среду, когда он принёс домой торт «Наполеон». Просто так, без повода. Потому что проходил мимо их любимой кондитерской на Тверской и подумал: «Возьму-ка я Маринке торт, она любит».
Андрей поставил бело-голубую коробку на стол медленно, будто она была набита тротилом с часовым механизмом.
— Что? — только и выдавил он.
— Я. Разлюбила. Тебя. — Марина произнесла это так, будто объясняла особо тупому ребёнку таблицу умножения. — Хочу развестись. Официально. Быстро. Без драм.
— Маринка, ты чего? — Андрей попытался улыбнуться, но вышло как-то криво, будто лицо отказывалось слушаться. — У нас же всё нормально. Дети, квартира трёхкомнатная в центре, я же вчера ещё посудомойку новую заказал, ту самую, немецкую, которую ты три месяца выбирала...
— Вот именно. Посудомойку. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько холода, что Андрей физически ощутил, как по спине ползёт ледяная змея. — Пятнадцать лет я для тебя посудомойка, прачка, нянька, кухарка. Женщина-оркестр. Женщина-невидимка. Всё, Андрей. Хватит. Занавес. Я хочу жить для себя.
— Для себя? — Он растерянно оглянулся на коробку с тортом, потом на окно, за которым горели огни вечерней Москвы, потом снова на жену. — Но мы же... У нас же планы. Ты хотела на Бали летом. Я уже путевки присматривал...
— Нет никакого «мы», Андрей. — Марина встала, разгладила юбку. — Есть ты. Есть я. И мне надоело делать вид, что я тебя люблю. Надоело изображать счастливую семью. Надоело врать самой себе каждое утро в зеркале.
— Маринка... — он шагнул к ней, но она отстранилась.
— Не надо. Я уже всё решила. Поговори с адвокатом. Мирно разведёмся — и всё.
В следующие две недели Андрей устроил настоящую осаду крепости под названием «Сердце Марины». Цветы — каждый день, охапками. Дорогие рестораны с видом на Кремль. Предложения съездить отдохнуть вдвоём на выходные. Романтика, блин, уровня подростка, влюблённого в первый раз.
Марина отбивала атаки с олимпийским спокойствием дзюдоиста. Цветы ставила в вазу молча. В рестораны ходила, ела, благодарила — и всё так же холодно смотрела сквозь него, будто он был сделан из воздуха.
Дети — четырнадцатилетний Артём и шестнадцатилетняя Соня — наблюдали за происходящим с тем особым подростковым цинизмом, которым они смотрят на неловкие попытки взрослых выглядеть достойно.
— Пап, ну хватит уже унижаться, — вздохнула Соня однажды вечером, когда застала его на кухне с букетом роз размером с небольшой куст. — Мама решила. Значит, решила. Ты же знаешь, какая она упёртая.
— Не твоё дело, Сонь, — огрызнулся Андрей, а потом осёкся. Когда он успел стать для собственной дочери посмешищем? Когда превратился в карикатурного неудачника, который пытается вернуть жену цветами?
— Пап, а может, оно и к лучшему? — неожиданно встрял Артём, не отрываясь от телефона. — Вы последний год вообще не разговаривали нормально. Только «передай соль» да «когда мусор вынесешь».
Развод прошёл на удивление быстро и безболезненно. Марина не требовала ничего сверхъестественного, но взяла своё железно: трёхкомнатная квартира в центре — ей. «Киа Спортейдж» почти новая — ей, чтобы возить детей в школу и на секции. Андрей не сопротивлялся. Честно говоря, у него просто не было сил.
— Ладно, — сказал он адвокату. — Пусть забирает. Мне не жалко.
— Андрей Сергеевич, вы уверены? Это же ваша собственность...
— Пусть. У меня дети там остаются. Пусть им будет нормально.
Он съехал в однокомнатную студию на окраине, в спальном районе, где по вечерам играла молодёжь в баскетбол под окнами, а соседи этажом выше явно разводили слонов — иначе чем объяснить такой топот?
«Холостяцкая жизнь», — сказал он себе в первый вечер, разогревая в микроволновке пельмени. В зеркале прихожей на него смотрел сорокалетний мужчина с мешками под глазами, с сединой на висках и твёрдым намерением зарекаться когда-либо понимать женскую логику.
Но с детьми он виделся регулярно. Кино по субботам — обязательно. Пиццерия «Папа Джонс» по воскресеньям —традиция. Артём рассказывал про школу, про новую игру, про то, как их классный руководитель опять всех достала. Соня — про мальчиков, про подруг, про то, что она, кажется, хочет на журфак поступать.
Почти как раньше. Только без Марины напротив. Без её насмешливого взгляда. Без её привычки поправлять волосы, когда нервничала.
Андрей привыкал. Учился жарить яичницу так, чтобы желток не растекался. Научился стирать цветное отдельно от белого (после того как превратил три белых рубашки в розовые). Даже готовить начал — ничего сложного, макароны с сосисками, но всё же.
Через полгода такой жизни, когда он уже почти смирился, Соня объявила:
— Пап, мы переезжаем.
Андрей поперхнулся колой. Они сидели в «Макдоналдсе», жевали бургеры.
— Куда?! — выдохнул он, вытирая салфеткой подбородок.
— Мама сказала, что наша квартира слишком большая. Мы снимаем двушку поменьше. Где-то на Юго-Западной.
— Она что, совсем спятила?! — Андрей почувствовал, как внутри закипает что-то горячее и злое. — Какого чёрта «слишком большая»?! Я вам эту квартиру оставил! Трёшку в центре! А она её сдать хочет?!
— Не знаю, пап. — Соня пожала плечами. — Мама сказала, что нам втроём столько места не нужно.
Андрей даже бургер доесть не смог. Набрал номер Марины прямо там, даже не попрощавшись толком с детьми.
— Марина! Какого чёрта ты творишь?!
— А, это ты. — Её голос был спокоен, как морская гладь перед цунами. — Что случилось?
— Что случилось?! Дети говорят, вы переезжаете! Куда? Зачем? Я тебе, детям, квартиру оставил!
— А что такого? — В её тоне не было ни капли вины. — Нам втроём трёшка не нужна. Дорого содержать. Коммуналка бешеная, ремонт постоянный. Двушка — самое то.
— Я плачу алименты! Хорошие алименты! Тридцать пять тысяч каждый месяц!
— Вот и хорошо. Значит, хватит на двушку и ещё останется.
— Ты... — Андрей сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Ты сдаёшь квартиру, да? Ту, трёхкомнатную? Деньги себе загребаешь?
— Это моя квартира, Андрей. По суду. Я имею право распоряжаться ею как хочу.
Что-то щёлкнуло в голове Андрея. Не просто щёлкнуло — громыхнуло, как рухнувший мост.
— Знаешь что, Марина? Всё. Я заберу у тебя детей,куплю дом. Нормальный дом. И дети будут жить со мной.
— Ой, купи, купи, — рассмеялась она, и в этом смехе было столько презрения, что Андрею захотелось швырнуть телефон в стену. — Артём и Соня уже взрослые. Сами решат, где им жить. А пока живут со мной.
— Посмотрим, — процедил он и отключился.
Андрей не шутил. Он начал искать варианты в ту же ночь. Сидел до трёх часов утра, листал сайты с недвижимостью, считал кредиты, прикидывал. Небольшой двухэтажный дом в пригороде, полчаса на машине от Москвы. С садом, где росли яблони. Три спальни, кухня-студия, камин. Не дворец, но своё. Настоящее.
Детям показал через неделю.
— Пап, это серьёзно? — Соня крутила головой, глаза горели. — Это правда наш дом будет?
— Наш, — кивнул Андрей. — Если хотите, конечно.
— А можно мне комнату наверху? Ту, с балконом?
— Можно.
— А мне ту, где окно во двор выходит? — подхватил Артём. — Там можно баскетбольное кольцо повесить!
— Можно всё, — улыбнулся Андрей. Впервые за полгода — по-настоящему, не натянуто.
Дети переехали к нему через месяц. Марина не сопротивлялась — видимо, ей было всё равно. Или удобно. Или и то, и другое.
Они обживались медленно, но верно. Соня развесила на стенах постеры корейских айдолов. Артём таскал из гаража старый велосипед, который Андрей купил на авито, и пытался его отремонтировать. По вечерам они ужинали втроём на новой кухне, и Андрей чувствовал — вот оно. Вот то, чего не хватало в той квартире последние годы. Тепло.
А потом Артём обронил фразу, которая перевернула всё к чёртовой матери.
— Пап, а ты помнишь мамину подругу, тётю Свету? — спросил он как-то за ужином, накручивая на вилку спагетти. — Ту, с которой ты запрещал маме дружить?
Андрей замер с куском хлеба на полпути ко рту.
— Помню. А что?
— Она теперь часто к маме приходит. С дядей Вадиком. Правда, дядя Вадик почему-то больше с мамой в комнате сидит и разговаривает, а тётя Света на кухне. Странные они.
Вспышка. Яркая, ослепительная вспышка понимания, которая осветила всё разом, как молния в грозовую ночь.
Света. Светлана Воронцова. Эта крашеная стерва с голосом простуженной вороны, которая вечно жаловалась на мужа-алкоголика (хотя Вадик пил не больше любого нормального русского мужика — по праздникам и в бане). Которая канючила денег в долг и никогда не отдавала. Которая смотрела на Андрея так, будто оценивала, сколько он может стоить на разборке по запчастям.
Он запретил Марине с ней дружить года три назад. Скандал был конкретный.
— Она — змея, — говорил тогда Андрей. — Пользуется тобой. Деньги клянчит, а сама новый айфон купила. Видела?
— Ты просто не понимаешь женской дружбы, — отрезала Марина.
Но в итоге согласилась. Перестала с ней видеться. Или Андрей так думал.
А теперь Света снова в игре. Со своим Вадиком. Который почему-то с Мариной сидит. Наедине.
Андрей доел ужин на автопилоте, уложил детей спать и поехал. Просто поехал — к дому, где теперь жила Марина, в ту самую съёмную двушку на Юго-Западной.
Припарковался напротив. Закурил. Ждал — сам не зная чего.
И увидел.
Света и Вадик. Шли к подъезду, Света покачивалась — явно выпившая. Вадик — трезвый, подтянутый, в кожаной куртке. Они о чём-то говорили. Потом Вадик кивнул Свете и зашёл в подъезд. Один.
Света осталась снаружи, прислонилась к стене, достала сигарету.
Андрей вышел из машины.
— Света? — позвал он.
Она вздрогнула, обернулась. Лицо её расплылось в пьяной улыбке.
— О! Андрюш! Бывший муж! — Она хихикнула. — Как дела-то, бедолага?
— Почему бедолага? — Андрей подошёл ближе. Пахло от неё перегаром и дешёвыми духами.
— Да ты ж квартиры лишился! Машины! — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Лох, одним словом. А мы с моим Вадиком вон какой планчик придумали. Хороший планчик!
Сердце Андрея забилось чаще. Он почувствовал, как всё тело напряглось.
— Какой план, Света? Ты о чём?
— А такой! — Она шлёпнула себя по ляжке и расхохоталась. — Я ж видела, как твоя Маринка на моего Вадика смотрит. Глазки строит, губки облизывает. Он ведь красивый, мой-то. А я тоже не дура — вижу, что у вас с ней уже не то... Ну и говорю Вадику : давай сделаем, чтоб они разошлись! Ты подкатишь к Маринке, а она ,кошка влюбленная, на тебя перепишет и машину и квартиру ..Потом он скажет твоей Маринке, что ошибся и не любит ее, — а квартира-то и тачка уже наши, на Вадика переписаны! Красота!
Андрей стоял как громом поражённый. Слова не шли в голову — отскакивали, как горох от стены.
— Вы... вы специально нас развели? — выдавил он.
— Ну да! — Света икнула. — Только вот ,потом пошло всё не по плану .Маринка-дурочка всё Вадику отдала — и квартиру ( которую ты думал,что она сдает) продала, и деньги передала. А ты её обратно не взял! Козёл! — Она ткнула его пальцем в грудь. — Должен был взять! По плану! А ты не взял! И теперь Вадик мой вообще с ней того... — она сделала непристойный жест. — Ну ты понял. А мне говорит: извини, Светка, я Марину люблю теперь. Вот сволочь! Обещал со мной в Турцию поехать, когда деньги будут наши ! А сам с ней мутит!
Она всхлипнула пьяными слезами.
Андрей развернулся и пошёл прочь. Ноги не слушались. Руки тряслись. Хотелось ворваться в подъезд, подняться на четвёртый этаж, выбить дверь и... И что? Устроить сцену? Убить?
Нет. Он просто сел в машину и уехал.
Через неделю позвонила Марина. Голос тихий, просящий, совсем не такой, каким был полгода назад.
— Андрей... Мне нужно с тобой поговорить.
— Говори, — холодно ответил он.
— Можно встретимся? Лично?
— Нет. По телефону.
Пауза. Долгая. Потом:
— Я ошиблась. — Голос дрогнул. — Я поняла, что всё ещё люблю тебя. Что совершила чудовищную глупость. Я хочу вернуться. Я хочу, чтобы мы снова были семьёй.
Андрей закрыл глаза. Вспомнил торт «Наполеон», который так и не съели. Вспомнил пельмени в микроволновке в пустой студии. Вспомнил Светку, пьяную, болтающую правду. Вспомнил новый дом, где Соня развесила постеры, а Артём наконец починил велосипед.
— Нет, Марина, — сказал он спокойно.
— Но дети... Им нужна мать...
— Дети живут со мной. В нормальном доме. С садом. Ты можешь их навещать, когда захочешь. По предварительному звонку. Как положено бывшей жене.
— Андрей, пожалуйста... — Она заплакала. Настоящими слезами, кажется. — Я всё верну. Я найду деньги, я верну квартиру, машину, я...
— Поздно, Марин. — Он вздохнул. — Знаешь, я благодарен тебе. Правда. Ты освободила меня. Я пятнадцать лет жил иллюзиями,любил тебя , и думал, что это нормально. Спасибо, что открыла дверь.
— Но я люблю тебя! Теперь! По-настоящему!
— Нет. А Вадик, видимо, тебя кинул, да? С деньгами слинял? Или просто использовал?
Тишина. Долгая, говорящая.
— Света тебе всё рассказала, — выдохнула Марина. Не вопрос — констатация.
— Ага. Пьяная болтушка. Полезная штука.
— Андрей...
— До свидания, Марина. Увидимся на дне рождения Артёма. Принеси торт, если хочешь.
Он положил трубку.
Вечером того же дня Соня спросила:
— Пап, мама звонила?
— Угу.
— И что ты ей сказал?
— Что мы теперь живём здесь. Втроём. И что так будет лучше.
Соня кивнула, будто это было самым естественным решением в мире.
— Правильно. — Она улыбнулась. — У нас тут классно. И сад хороший. Можно собаку завести, а, пап?
— Можно, — улыбнулся Андрей.
Артём высунул голову из своей комнаты наверху:
— Только большую! Овчарку! Или лабрадора!
— Ладно. Овчарку так овчарку, — согласился Андрей.
Он сидел вечером на кухне нового дома, пил чай из большой кружки с надписью «Лучший папа», которую Соня подарила ему на новоселье, слушал, как дети спорят наверху про кличку для будущей собаки (Артём предлагал Рекса, Соня — что-то корейское и непроизносимое), и думал: иногда свобода — это не то, что ты получаешь после долгих боёв.
Это то, от чего ты вовремя уходишь.
И, знаете что? Пельмени в микроволновке в этом доме почему-то совсем не казались грустными. Особенно когда их ешь не один, а с детьми, которые рассказывают, как прошёл день.
А Марина... Марина осталась в съёмной двушке на Юго-Западной. Одна. Без Вадика, который, как выяснилось позже, действительно слинял с деньгами куда-то в Сочи. Без квартиры. Без семьи.
Справедливость, думал Андрей, иногда приходит. Просто не сразу.