— Оля, ну ты опять хлеб не тем ножом режешь. Сколько раз я тебе говорил: для багета — зубчики, для «Бородинского» — гладкое лезвие. Неужели за тридцать лет это так сложно запомнить? У тебя в голове совсем ничего не держится?
Дмитрий вздохнул и аккуратно, двумя пальцами, отодвинул тарелку с «неправильно» нарезанным хлебом. Ольга замерла. В её руке застыл нож с зубчиками.
— Прости, Дим. Задумалась.
— Задумалась она. О чём тебе думать? Счета я оплачиваю, продукты закупаю, решения принимаю я. Твоя задача — уют. А какой тут уют, если крошки по всему столу?
Так начиналось каждое утро. Тридцать лет подряд. Дмитрий, её муж, был человеком-инструкцией. Он знал, как правильно жить, как правильно дышать и под каким углом должны стоять тапочки в прихожей (строго сорок пять градусов к стене). Он не был тираном, который бьёт кулаком по столу. Нет, он был хуже. Он был тираном-редактором. Он редактировал её жизнь, вымарывая оттуда всё яркое, громкое и «неуместное».
Но в этот вторник, который по календарю Дмитрия должен был быть «днём стирки цветного белья», всё пошло не по плану.
Дмитрий не стал доедать овсянку. Он вытер губы салфеткой — уголком, аккуратно — и положил её рядом с тарелкой.
— Оля, нам надо поговорить. Серьёзно.
Она села напротив, сложив руки на коленях, как школьница.
— Я устал, — торжественно произнёс Дмитрий, глядя куда-то сквозь её левое ухо. — Я чувствую, что мы топчемся на месте. Я перерос этот брак. Мне нужно пространство. Мне нужно... разобраться в себе.
Он сделал паузу, ожидая, что Ольга сейчас всплеснёт руками, заплачет, начнёт умолять. Он уже приготовил речь о том, что он «не уходит навсегда», а просто берёт «тайм-аут», чтобы понять своё предназначение. Ну и, конечно, пожить с Жанной, владелицей сети стоматологических клиник, с которой он познакомился полгода назад, когда ставил коронку. Жанна была женщиной видной, ухоженной, чуть за сорок, и, как казалось Дмитрию, умела ценить настоящий мужской интеллект.
Но Ольга молчала.
— Ты хочешь уйти? — спросила она. Голос был ровным, почти скучным.
— Я хочу взять паузу! — поправил он, раздражаясь от её непонятливости. — Мне нужно пожить отдельно. Понимаешь? Одному. Ну... почти одному.
— Хорошо.
Это «хорошо» упало между ними, как кирпич. Дмитрий моргнул.
— Что «хорошо»? Ты даже не спросишь, почему? Тебе всё равно, что рушится семья?
— Дима, ты же всё решил. Зачем мне тратить время на истерику? — Ольга встала и направилась в спальню. — Я помогу собрать вещи.
Она не плакала. Она действовала с пугающей эффективностью. Пока Дмитрий стоял в дверях спальни, пытаясь осознать происходящее (где драма? где валерьянка?), Ольга уже аккуратно укладывала его рубашки. Стопками. Как он любит. Носки к носкам. Трусы к трусам.
— Оля, ты ведёшь себя... странно, — пробормотал он, наблюдая, как она застёгивает молнию на чемодане.
— Я веду себя так, как ты меня учил. Рационально, — она выкатила чемодан в прихожую. — Вот. Твои лекарства в боковом кармане. Запись к гастроэнтерологу в следующий четверг, не забудь.
Дмитрий чувствовал себя обманутым. Он уходил победителем, а ощущение было такое, будто его выставили за дверь как нашкодившего кота. Он надел плащ, долго поправлял шарф перед зеркалом, надеясь, что она сейчас сорвётся. Не сорвалась.
— Я буду звонить, — бросил он с порога, придавая голосу строгости. — Проверять, как ты тут со счетами справляешься. Ты же вечно путаешь показания счётчиков.
— Иди с богом, Дим. Разбирайся в себе.
Первое, что она сделала, — подошла к огромному, тёмно-коричневому кожаному креслу в гостиной. «Трон» Дмитрия. Оно занимало полкомнаты, пахло старой кожей и его лосьоном после бритья. Садиться в него никому не разрешалось — «продавите подушку».
Ольга пнула кресло ногой. Потом ещё раз.
— Алло? — она набрала номер консьержа. — Михалыч? Вам кресло не нужно? Кожаное, почти новое. Да, даром. Только заберите прямо сейчас.
Когда грузчики, пыхтя и матерясь, выносили этого кожаного монстра, Ольга чувствовала, как вместе с ним из квартиры уходит запах затхлости и страха сделать что-то не так.
На месте «трона» образовалась пустота. И эта пустота требовала заполнения. Но не мебелью. Жизнью.
Неделю спустя к ней заехала мама, Тамара Игоревна. Женщина, которая всегда говорила: «Мужик в доме — это главное, даже если он пьёт, бьёт или просто воняет». Ольга ждала лекции о том, что нужно ползти к Диме на коленях.
Тамара Игоревна вошла в гостиную и замерла. Темные, «практичные» обои были содраны. Стены сияли нежно-оливковым цветом. Вместо монструозного кресла стоял изящный диванчик цвета «безумная горчица», на котором валялись яркие подушки. На окнах висели не тяжёлые пыльные портьеры, а лёгкий тюль, впускающий солнце.
— О господи, — выдохнула мать, оседая на новый диван. — Ты что, с ума сошла? А если Дима вернётся?
— Если вернётся — решит, что ошибся этажом, — усмехнулась Ольга, разливая чай в новые, оранжевые кружки.
Мама помолчала, глядя на дочь. Ольга подстриглась. Нет, не просто подравняла кончики. Она сделала дерзкое каре, и — о ужас — в её волосах мелькали рыжие пряди. Она была в джинсах (Дмитрий считал, что женщинам после 50 джинсы противопоказаны) и в футболке с каким-то дурацким принтом.
— Знаешь, — вдруг сказала Тамара Игоревна, беря печенье (крошки посыпались на диван, и Ольга даже бровью не повела). — А ведь он всегда был занудой. Я, честно говоря, боялась к вам приходить. Вечно сидишь как на экзамене. То не так села, то громко чашку поставила... Дышать легче стало, дочь.
Ольга чуть не выронила кружку.
— Мам, ты серьёзно? Ты же всегда говорила: «Держись за Диму, он надёжный»!
— Ну говорила. Так положено было говорить. А сама думала: «Бедная девка, со скуки помрёт».
В это время «надёжный» Дмитрий осваивал новую территорию. Жанна жила в просторной квартире в центре, обставленной в стиле хай-тек. Никакого «уюта» в понимании Дмитрия там не было: стекло, металл, холодные тона.
Первые две недели прошли в эйфории. Жанна слушала его рассуждения о геополитике и кивала. Дмитрий чувствовал себя орлом. Но к концу месяца начались «нюансы».
— Жанна, — Дмитрий стоял на кухне, держа в руках пакет молока. — Ты видела дату? Срок годности истёк вчера. Это пить нельзя.
Жанна, которая одной рукой красила ресницы, а другой держала телефон, отвечая на рабочее сообщение, даже не повернулась.
— Дим, не нуди. Это пастеризованное, ему в холодильнике ничего не будет неделю. И вообще, если выбросил — сходи купи новое.
Дмитрий опешил.
— Сходить? Я думал, у нас... распределение обязанностей. Я всё-таки мужчина, я занимаюсь глобальными вещами.
— Какими? — Жанна наконец повернулась к нему. Взгляд у неё был цепкий, деловой. — Чтением новостей на диване? Дим, у меня три клиники, штат в пятьдесят человек и налоговая проверка на носу. Если ты хочешь молока — иди и купи. И, кстати, перестань переставлять мои крема в ванной. Я вчера полчаса искала сыворотку, потому что ты решил, что ей место «по росту» рядом с пеной для бритья.
Дмитрий обиделся. Он попытался объяснить ей, что хаос в ванной — это признак хаоса в голове, но Жанна просто вышла из квартиры, хлопнув дверью.
С каждым днём становилось хуже. Дмитрий пытался «структурировать» жизнь Жанны, но натыкался на железобетонную стену. Она не была Ольгой. Она не молчала.
— Ты почему так громко размешиваешь сахар? — поморщился Дмитрий как-то вечером. — Этот звон... это некультурно.
Жанна медленно положила ложечку. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на сложный случай кариеса.
— Слушай, дорогой. Я в своём доме. Хочу — звоню, хочу — тарелки бью. А если у тебя такие нежные уши, может, тебе купить беруши? Или, что ещё лучше, снять квартиру и звенеть там своей тишиной?
— Ты меня выгоняешь? — ахнул Дмитрий. — Я ради тебя ушёл из семьи! Я оставил жену, которая на меня молилась!
— Ты ушёл, потому что тебе захотелось восхищения, — отрезала Жанна. — А получил взрослую женщину, которой не нужен папочка-контролёр. Дим, ты душный. С тобой даже воздух в комнате заканчивается. Собирай вещи.
Это произошло ровно через три месяца.
Тем временем Ольга впервые за много лет чувствовала вкус жизни. Она записалась на курсы керамики. У неё получались кривоватые, но живые вазы и чашки. Одну из них она поставила на полку в прихожей — просто так, для красоты. Дима бы сказал, что это «пылесборник». А Ольге нравилось.
Однажды она увидела их в городе. Случайно. Она выходила из магазина тканей (решила сшить новые шторы в спальню, бирюзовые), а они сидели на веранде кафе. Дмитрий что-то увлечённо вещал, рубя воздух ладонью, а Жанна смотрела в телефон, откровенно скучая. Вид у Дмитрия был слегка помятый, рубашка не идеально выглажена. Видимо, Жанна не считала утюжку своим призванием.
Ольга спряталась за манекен в витрине. Сердце должно было ёкнуть, но оно молчало. Ей было... никак. Нет, вру. Ей было смешно. Она увидела, как Жанна закатила глаза, когда Дмитрий указал ей на что-то в её тарелке.
«Бедная баба», — подумала Ольга и пошла к своей машине. Да, она теперь водила сама. Раньше Дмитрий не разрешал: «Ты невнимательная, убьёшься». Оказалось, она водит прекрасно, аккуратно и уверенно.
Дома она достала ноутбук. Заявление на развод через «Госуслуги» — великое изобретение человечества. Никаких встреч, никаких скандалов. Просто нажимаешь кнопку «Отправить», и система начинает перемалывать твой тридцатилетний брак в цифровую пыль.
Дмитрий появился в октябре. Был промозглый вечер, дождь лупил в окна.
Ольга сидела на горчичном диване, поджав ноги, пила какао и смотрела какой-то глупый, но смешной сериал. Звонок в дверь прозвучал нагло, требовательно. Два коротких, один длинный. Его фирменный звонок.
Она не вздрогнула. Поставила паузу. Встала, поправила широкую домашнюю тунику (раньше она носила дома старый халат, чтобы «не занашивать» хорошие вещи).
В замке заскрежетало. Ах да, она забыла забрать у него ключи.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Дмитрий. С тем же самым чемоданом, но уже без былого лоска. Мокрый плащ, осунувшееся лицо.
Он шагнул внутрь по-хозяйски, не спрашивая разрешения.
— Ну, здравствуй, — сказал он, стряхивая капли с зонта прямо на новый паркет. — Я вернулся.
Он ожидал... чего? Что она бросится ему на шею? Что будет плакать от счастья?
Ольга стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и молча смотрела на него.
Дмитрий прошёл вглубь квартиры и замер. Его взгляд метался по стенам.
— Что это? — он ткнул пальцем в абстрактную картину. — Что за мазня? И где обои? Оля, ты что, сделала ремонт без меня?
— Привет, Дим. Нравится?
— Нравится?! — он начал закипать, чувствуя привычную почву под ногами. Критика — это была его стихия. — Это ужасно! Этот цвет стен давит на психику! А где моё кресло? Оля, где моё кресло?!
— На свалке, Дим.
Он поперхнулся воздухом.
— Ладно, спишем это на нервный срыв, — Дмитрий великодушно махнул рукой. — Я всё понимаю. Одиночество, протест... Мы это исправим. Семья важнее.
Он начал расстёгивать плащ, оглядываясь.
— Вешалка-то где? Понаставила шкафов... Ничего, завтра займёмся. Стены перекрасим, этот диван попугайский — на помойку.
— Дима.
Ольга сказала это тихо, но так, что его пальцы замерли на пуговице.
— Что?
— Не раздевайся.
Он глупо моргнул.
— В смысле? Оль, хватит дуться.
Ольга улыбнулась. Улыбкой, от которой ему стало неуютно — снисходительной, почти жалостливой.
— Я тебя не ждала, Дим. И не прощаю. Не за измену, это мелочи. А за те тридцать лет, когда я боялась лишний раз вздохнуть в собственном доме.
— Ты... ты бредишь? — он испугался по-настоящему. — Тебе 53 года! Пропадёшь одна! Кто тебе кран починит? Кто за счетами следить будет?
— Сантехник и автоплатёж. Очень удобно.
Она взяла с тумбочки приготовленный пакет и сунула ему в руки.
— Твои зимние ботинки и спиннинг. Забыл в прошлый раз.
Дмитрий прижал пакет к груди, выглядя совершенно нелепо.
— Оля, прекрати цирк. Я устал и хочу есть. Свари суп.
— Супа нет. — Она распахнула дверь. — Уходи.
— Но... это и моя квартира!
— Уже нет. Ты подписал отказ от доли десять лет назад, когда мы оформляли дачу на тебя. Забыл? Вот и живи там. Свежий воздух, удобства во дворе... Структурируй там пространство сколько влезет.
Дмитрий побагровел.
— Ты пожалеешь! Приползёшь! Сдохнешь от тоски в этих своих зелёных стенах!
— Оливковых, Дим. Это оливковый цвет.
Она мягко вытолкала его на площадку и протянула ладонь:
— Ключи.
Ему хотелось швырнуть связку ей в лицо, но под её спокойным взглядом он сдулся и молча протянул ей ключи.
— Прощай. И удачи с поисками себя.
Дверь закрылась.
Дмитрий остался в полутёмном подъезде. За дверью щёлкнул замок, а следом заиграла музыка — громкая, ритмичная, совершенно неподходящая для её возраста.
Он постоял минуту, надеясь, что это шутка. Но музыка стала только громче. Кажется, она подпевала.
Поправив пакет с ботинками, он поплёлся вниз по лестнице. Лифт, как всегда, не работал. И именно сейчас это показалось ему величайшей несправедливостью.