— Ты посмотри на себя, Надя, кожа серая, как асфальт у нашего подъезда, а всё почему? Потому что баба без мужика сохнет, как забытый на подоконнике фикус! — голос Людмилы Ивановны звенел в прихожей, перекрывая даже шум перфоратора у соседей.
Надежда зажмурилась. Не помогло. Реальность оставалась прежней: вторник, вечер, она только что приползла с работы, мечтая о тишине, а вместо этого в её квартире хозяйничал ураган в бежевом берете. Бывшая свекровь. Человек-танк. Женщина, для которой слово «нет» означало «поуговаривай меня ещё».
— Людмила Ивановна, — Надя стянула сапог, чувствуя, как гудят ноги. — Мы с Игорем в разводе уже год. Год! У меня кожа серая не от отсутствия мужика, а от квартального отчёта.
— Ой, не выдумывай! — отмахнулась свекровь, гремя кастрюлями на кухне так, будто репетировала ударную партию для рок-концерта. — Развод у них. Бумажка — это тьфу. Главное — венчание, связь душевная! Игорёша просто запутался, а ты, вместо того чтобы мудрость проявить, губы дуешь. Я вот рассольник принесла. Настоящий, как Игорёк любит. Ты-то вечно эти свои салаты жуёшь, трава травой, смотреть жалко.
Надежда прошла на кухню. Картина маслом: Людмила Ивановна, необъятная и энергичная, в своём вечном фартуке в цветочек (она приносила его с собой, как сменку в школу), уже переставила сахарницу на «правильное» место и инспектировала холодильник.
— Пусто! — торжествующе объявила она, захлопнув дверцу. — Мышь повесилась, причём с голодухи. Надя, ну как так можно? Вдруг Игорёша зайдёт, а у тебя шаром покати?
— Он не зайдёт, — Надя налила себе воды, стараясь, чтобы стакан не дрожал в руке. — У него своя квартира. У меня своя. Мы чужие люди. Ключи... Людмила Ивановна, я же просила вернуть ключи. Откуда вы вообще их взяли? Я же замки не меняла, думала, мы цивилизованные люди...
— Я дубликат сделала ещё когда вы ремонт затевали, — ничуть не смутилась гостья, помешивая варево на плите. — Мало ли что. Трубу прорвёт, или ты утюг забудешь. За молодыми глаз да глаз нужен. Садись, ешь. Я туда сметанки бухнула, жирненькой, деревенской.
Это было невыносимо. Это было похоже на кошмар, от которого нельзя проснуться. Людмила Ивановна не понимала границ. Для неё развод был просто глупой ссорой детей в песочнице. Ну, повздорили, ну, разбежались по углам, а мама сейчас придёт, сопли вытрет и помирит. И то, что «детям» уже под сорок, её совершенно не волновало.
Надежда вяло ковыряла ложкой в тарелке. Рассольник был вкусный, врать не будем, но каждый глоток вставал поперёк горла.
— А Игорёша звонил? — как бы невзначай спросила свекровь, нарезая хлеб ломтями толщиной с кирпич.
— Нет.
— Гордый... — вздохнула Людмила Ивановна с умилением. — Весь в отца. Тот тоже, бывало, надуется как сыч, молчит неделю. А я ему пирожков напеку, рубашку наглажу, подойду ласково... Женская хитрость, Надя, это целая наука! А ты всё «я сама, я сама». Вот и сидишь одна. Кстати, я там у тебя в шкафу перебрала немного, футболки старые на тряпки пустила, а то стыдоба, полы мыть нечем.
Надя поперхнулась.
— Вы лазили в мой шкаф?
— Ну а кто ж порядок наведёт? — искренне удивилась свекровь. — Там бардак, чёрт ногу сломит. Я всё стопочками сложила. По цветам.
Надя встала, аккуратно отодвинула стул.
— Спасибо за ужин, Людмила Ивановна. У меня голова болит. Я пойду прилягу. Закройте дверь, когда уходить будете.
— Иди, иди, болезная, — сочувственно кивнула та. — Я пока тут полы протру, а то в углах пылища, дышать нечем.
Так жить было нельзя. Это продолжалось уже год. Три раза в неделю. Звонки, визиты, непрошеные советы, перестановка мебели. Игоря это не касалось. Он, счастливый обладатель свободы и тишины, жил в своё удовольствие, пока его мать реализовывала свой гиперактивный материнский инстинкт на бывшей невестке.
Надя вытащила телефон. Палец завис над контактом «Бывший». Звонить не хотелось. Слышать его ленивый, сытый голос не хотелось ещё больше. Но выбора не было.
Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли. На фоне слышались звуки какого-то боевика — стрельба, взрывы, визг шин.
— Алло? Надь, ты? Чего стряслось? — голос Игоря был расслабленным, даже вальяжным. Судя по звукам жевания, он ел пиццу.
— Игорь, привет. Слушай, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
— Ну, говори, только быстрее, — чавкнул он.
— Твоя мама. Она только что ушла. Игорь, это невыносимо. Она приходит без звонка, открывает дверь своими ключами, перебирает мои вещи. Сегодня она выбросила мои старые футболки. На прошлой неделе она выкинула мой любимый крем, потому что он, цитирую, «воняет химией». Я не могу так больше. Забери у неё ключи. Поговори с ней. Объясни, что мы развелись!
На том конце провода повисла пауза, заполненная звуками взрывов из телевизора. Потом Игорь хмыкнул.
— Ой, Надь, ну что ты драматизируешь? Ну пришла мама, ну помогла по хозяйству. Тебе жалко, что ли? Она старой закалки человек, ей скучно одной. Внимания не хватает.
— Игорь, она нарушает мои границы! Это моя квартира!
— Слушай, ну она же не со зла. Она добра желает. Супчика сварила, поди? Вкусно же? Вот. А ты всё ноешь. Я ей что скажу? «Мама, не ходи, не помогай»? Она обидится. У неё давление скаканёт. Ты хочешь, чтобы у неё инсульт был?
— Я хочу, чтобы она оставила меня в покое! Пусть она к тебе ходит и тебе носки по цветам раскладывает!
Игорь нервно хохотнул.
— Не-не-не, меня не впутывай. Мы с ней договорились: я живу своей жизнью, она не лезет. А к тебе она привыкла, ты ей как дочка. Ну, потерпи ты.
— Потерпеть? — тихо переспросила Надя.
— Ну да. Мама — пожилой человек, она хочет быть полезной. Тебе что, сложно просто сказать «спасибо» и потерпеть? Не будь эгоисткой, цени заботу. Всё, Надь, давай.
Гудки.
Надежда смотрела на потухший экран телефона. «Не будь эгоисткой». «Цени заботу». Ярость начала подниматься откуда-то из желудка, вытесняя вкус рассольника. Ах, тебе, значит, удобно? Ты, значит, устроился? Ты там пиццу ешь, пока твоя маман мои трусы по стопочкам раскладывает?
Она встала. Подошла к зеркалу. Серая кожа, говорите? Глаз не горит? Ну, сейчас загорится.
Следующие две недели Надежда вела себя тише воды, ниже травы. Когда Людмила Ивановна приходила, Надя не спорила, послушно ела котлеты и кивала в ответ на лекции о том, как правильно крахмалить пододеяльники. Она ждала подходящего момента.
Момент настал в пятницу. Людмила Ивановна явилась с банкой квашеной капусты и решимостью помыть окна, несмотря на ноябрь и дождь со снегом.
— Людмила Ивановна, сядьте, пожалуйста, — голос Нади был полон трагизма. Она сидела за кухонным столом, обхватив голову руками. Перед ней стояла недопитая чашка остывшего чая.
Свекровь замерла с тряпкой в руке. Надя была хорошей актрисой, когда жизнь припирала к стенке.
— Что случилось? На работе проблемы? Сократили? Я говорила, в госучреждение надо идти, там стабильность!
— Хуже, — прошептала Надя, поднимая на неё глаза, полные, как ей казалось, неподдельной скорби. — Я Игоря видела.
Людмила Ивановна плюхнулась на табуретку, забыв подложить подушечку.
— Игорёшу? Где? Как он? Не звонит ведь, паразит, только пишет «жив-здоров».
Надя выдержала театральную паузу.
— Плохо, Людмила Ивановна. Очень плохо. Я его даже не узнала сначала. Идёт, шатается... Худой стал, одни скулы торчат. Бледный, как мел. И кашляет... так страшно, с надрывом, будто лёгкие сейчас выплюнет. Одежда на нём висит, грязная какая-то, мятая.
Свекровь схватилась за сердце.
— Господи! Да что ж это такое? Заболел?
— Если бы только это, — Надя понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Люди говорят... в общем, связался он с кем-то. С женщиной.
— С какой женщиной? — глаза Людмилы Ивановны округлились. — Хорошая? Хозяйственная?
— Какое там... — Надя махнула рукой. — Я её мельком видела. Взгляд тяжёлый, злой. Говорят, она из него все соки тянет. Живёт, вроде как, за его счёт, а кормить не кормит. Он ведь, вы знаете, сам себе не приготовит, он к домашнему приучен. А эта... Только деньги трясёт, да нервы мотает. Вот он и тает на глазах.
Людмила Ивановна побледнела.
— И выглядит он... ну просто как старик. Глаза потухшие. Видно, что мучается, а сказать боится. Может, приворожила она его? Не знаю. Но жалко его, Людмила Ивановна. Пропадёт мужик. Я бы помогла, да кто я ему теперь? Бывшая жена. Меня он и слушать не станет. А вот мать...
Надя замолчала, давая информации прорасти. И она проросла мгновенно. Бурным цветом материнской паники.
Людмила Ивановна вскочила. Тряпка упала на пол.
— Так. Адрес тот же? Ключи у меня есть. Ишь ты, удумала! Моего ребёнка голодом морить!
Она заметалась по кухне, хватая всё подряд: банку с капустой, пакет с замороженными перцами, аптечку, которую всегда носила с собой.
— Я сейчас же туда. Прямо сейчас! Надя, дай пакет побольше!
— Может, позвонить сначала? — робко предложила Надя, протягивая пакет из "Пятёрочки".
— Какой звонить?! Спугнём! Врага надо брать тёпленьким! Если там эта кикимора, я ей устрою! Я ей покажу, как мальчиков гробить!
Через три минуты входная дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина. Надя подошла к окну и увидела, как Людмила Ивановна, сгибаясь под тяжестью сумок, но движимая святой целью, несётся к остановке автобуса.
Надя выдохнула. Медленно, с наслаждением. Потом достала телефон и набрала номер слесаря.
— Алло? Да, здравствуйте. Мне нужно срочно поменять замки. Да, прямо сейчас. Доплачу за срочность.
Дни потекли как сладкий мёд. Никто не звонил в дверь в семь вечера. Никто не переставлял шампуни в ванной. Никто не комментировал цвет Надиного лица. Она впервые за год почувствовала, что квартира принадлежит ей.
О судьбе Игоря она старалась не думать. Совесть, конечно, покусывала, но Надя успокаивала её мыслью о том, что мать — это всё-таки родной человек, не убьёт же она его.
Звонок раздался через десять дней. Вечером.
На экране высветилось: «Бывший».
Надя, уютно устроившаяся с книжкой под пледом, нажала «принять».
— Алло?
— Надя... — голос Игоря был странным. Тихим, срывающимся, будто он звонил из шкафа, в котором прятался от маньяка. — Надя, это ты?
— Я, конечно. А кто ещё? Привет, Игорёк. Как дела?
— Как дела?! — зашипел он в трубку. — Ты что ей наговорила?! Ты что наплела про какую-то бабу?!
— Какую бабу? — невинно удивилась Надя. — Я просто сказала, что ты плохо выглядишь. Волновалась за тебя.
— «Плохо выглядишь»?! Она прилетела сюда как ОМОН на захват! Вломилась в квартиру, искала какую-то кикимору под кроватью! Перевернула всё вверх дном!
— Ну, не нашла же?
— Конечно, не нашла! Но она решила, что баба сбежала и может вернуться! Надя, это кошмар! Она переехала ко мне!
Надя прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос.
— Да ты что?
— Она живёт в гостиной на диване! Она говорит, что я истощён и мне нужен уход! Она выкинула все пельмени, Надя! Все! Она готовит мне паровые тефтели и заставляет пить отвар овса три раза в день! У меня уже рвотный рефлекс на овёс!
Игорь всхлипнул. Настоящим, неподдельным мужским всхлипом.
— А ещё она нашла пыль за шкафом. Сказала, что это причина моего кашля. Какого кашля, Надя?! Я не кашляю! Но она мажет меня какой-то вонючей дрянью на ночь и ставит горчичники! Я взрослый мужик, мне 35 лет, а я лежу в горчичниках и слушаю сказки про то, как она меня маленького лечила!
— Ну... мамы они такие, заботливые.
— Заботливые?! — голос Игоря сорвался на визг, потом снова упал до шёпота. — Она проверяет мой телефон! Она удалила номера всех женщин, даже с работы, сказала, что это «потенциальные хищницы». Она звонит мне на работу в обед и спрашивает, поел ли я супчик из термоса, который она мне с собой дала! Коллеги ржут! Я не могу так больше! Я с ума сойду!
В трубке послышался скрип двери и грозный голос Людмилы Ивановны: «Игорёша, кому ты там звонишь? Тебе голосовые связки беречь надо! А ну марш пить молоко с мёдом!».
— Сейчас, мам, по работе! — крикнул Игорь куда-то в сторону, и его голос был полон животного страха. Потом зашептал в трубку: — Надя, спасай! Забери её! Скажи, что ты ошиблась! Скажи, что мы сходимся! Я всё прощу! Я буду сам полы мыть, только забери её! Пусть она к тебе ходит, вы же ладили! Ну, Наденька, ну пожалуйста! Скажи ей, что ты всё выдумала!
Надя молчала. Она слушала, как её бывший муж, уверенный в себе, эгоистичный Игорёша, который год назад бросил её одну разгребать последствия развода и навязчивой опеки его мамы, теперь молит о пощаде.
Бумеранг, запущенный год назад, описал красивую дугу и вернулся точно в лоб отправителю.
— Игорёк, — сказала она мягко, с той самой интонацией, которую он использовал в их последнем разговоре. — Ну что ты начинаешь?
— Что? — опешил он.
— Людмила Ивановна — пожилой человек, — с наслаждением проговаривала Надя каждое слово. — Она хочет быть полезной. Она же добра тебе желает. Тефтельки на пару — это полезно для желудка.
— Надя, ты чего? Ты издеваешься?
— Тебе что, сложно просто сказать «спасибо» и потерпеть? — жестко закончила она, цитируя его слово в слово. — Не будь эгоистом, цени заботу.
— Надя! Надя, не вешай трубку! Надя!!!
Она нажала «отбой». Потом заблокировала номер. Подумала секунду и выключила телефон совсем.
В квартире было тихо. Идеально, блаженно тихо. Только за окном шумел ноябрьский ветер, но сюда, в её крепость, ему хода не было. Надя пошла на кухню, открыла холодильник, достала салат — «траву», которую так презирала свекровь, — и начала есть. И вкуснее этого салата в её жизни ещё ничего не было.