Игорь отодвинул тарелку с недовольным выражением лица.
- Опять пересолила.
Я посмотрела на котлеты. Фарш крутила сама, лук резала мелко. Все как он раньше любил. Теперь ему не нравилось ничего. Особенно если перед этим он навещал соседку Светлану с четвертого этажа.
- Вот Светлана котлеты делает, пальчики оближешь, - сказал он, читая что-то в телефоне. - Серьезно. Сходи к ней, научись.
Светлана. Соседка с четвертого этажа, прямо над нами. Въехала в феврале, полгода назад. Разведенная, лет тридцать пять, крашеная блондинка с цепким взглядом и постоянной улыбкой на лице, когда рядом чужие мужчины.
С первой недели у нее все время что-то ломалось. Кран подтекает - Игорь Сергеевич, посмотрите. Розетка искрит - Игорь Сергеевич, я боюсь. Карниз упал, полка отвалилась, труба гудит, дверца шкафа скрипит. И всегда она стучалась к нам с беспомощной улыбкой: «Вы не глянете? Мне одной никак».
Игорь глядел. Охотно. С энтузиазмом, какого я не видела у него дома уже много лет. Хватал инструменты и уходил на час, на два. Возвращался с масляным блеском в глазах, сытый и довольный.
- Пока я ей трубу чинил, она мне борща налила, - рассказывал он, развалившись на диване. - Настоящий, украинский, с пампушками. Не то что твой.
Десять лет я готовила для этого человека. Знала, что он любит. Десять лет и ни разу спасибо, воспринималось все как должное и все устраивало. А тут полгода как соседских борщей стал лучше и моя еда ему уже не нравится.
В нашей квартире тоже хватало поломок. Кран в ванной подтекал второй месяц. Я просила починить, Игорь отмахивался: «Потом, некогда». Полка в кладовке упала еще весной, так и лежала у стены. Но к Светлане он бежал по первому зову. Иногда даже без звонка - просто «загляну, проверю, как там».
- Сходи к ней, попроси рецепт, - Игорь зевнул и потянулся к телефону. - Серьезно. Может, научишься чему-нибудь.
Он листал что-то на экране, улыбался. Раньше телефон не прятал, клал где попало. Теперь носил в кармане. Я замечала, но пока молчала.
Телефон звякнул. Игорь глянул на экран и встал.
- Пойду. Ей надо помочь, там опять что-то с краном.
Часы показывали восемь вечера. За окном смеркалось, августовские сумерки ползли по двору.
- Третий раз за неделю. Может, ей сантехника вызвать?
- Марина, не начинай. Одинокая женщина, помочь некому. Через час вернусь.
Он ушел. Дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Я убрала со стола нетронутые котлеты, вымыла посуду. Столько раз готовила и вот теперь мои ужины не годятся, а соседкины теперь «пальчики оближешь».
Подошла к окну. С нашего третьего этажа виден двор: площадка с облезлой горкой, скамейки, фонарь у подъезда. А ее окна на четвертом этаже прямо над нами.
Я отошла от окна. Было грустно и холодно, будто кто-то открыл форточку и забыл закрыть.
Вернулся он за полночь. Я лежала и не спала. Слышала, как он плещется в ванной, как ложится рядом. И от него пахло чужими духами - незнакомыми, сладковатыми, с нотой ванили.
- Кран пришлось менять. Долго провозился. Зато она меня ужином накормила. Голубцы просто сказка. Тебе бы так научиться.
Я не ответила. Лежала и думала: может, показалось? Может, я накручиваю? Ну ходит к соседке, ну чинит. Может, правда просто помогает?
Но запах духов никуда не девался. И его улыбка, когда он смотрел в телефон. И то, как от любой моей еды он теперь морщился.
Неделю я молчала. Присматривалась. Он уходил к ней почти каждый вечер - то на час, то на три. Возвращался и сравнивал: у Светланы пирожки лучше, у Светланы каша вкуснее, у Светланы даже чай какой-то особенный.
Я начала сомневаться в себе. Может, правда плохо готовлю? Достала старые рецепты, пробовала новые. Один вечер три часа возилась с запеканкой. Он поковырял вилкой и отодвинул: «Сухая».
В пятницу его не было всю ночь. Сказал, что поехал к другу на дачу, там рыбалка, вернется утром. Я позвонила этому другу в субботу, якобы уточнить, что к его приезду приготовить. Друг удивился: какая рыбалка, они полгода не виделись.
В субботу, пока его не было, я зашла в спальню и открыла ящик тумбочки. Там лежал его старый телефон. Он месяц назад купил новый, а этот бросил «на запчасти». Не стер ничего, просто забыл.
Включила телефон. Переписка с соседкой с верху.
Они были вместе почти с того дня, как она въехала.
"Скучаю по тебе", - писал он ей, когда лежал рядом со мной на пляже. "Жду не дождусь, когда увидимся".
"Она опять приготовила что-то несъедобное", - это было про мой плов, который я варила на даче у его родителей. "У тебя даже яичница вкуснее".
"Люблю тебя, моя сладкая".
Фотографии. Много фотографий. Она присылала ему снимки в халате, без халата, в переднике, без передника. Он отвечал сердечками и огоньками. Посылал фото себя из нашей ванной, из нашей спальни, где мы спали вместе все эти годы. На одном снимке он лежал в нашей кровати, улыбался в камеру. Подпись: «Жду тебя. Она уехала к матери».
Я помнила тот день. Ездила к маме по делам. Когда вернулась, Игорь сказал, что смотрел футбол.
Положила телефон в ящик. Аккуратно, как лежал. Вышла на кухню, налила воды, выпила. В голове крутились мысли: "Что дальше? Как поступить?"
Потом пришла злость.
---
Я не стала ждать. Не стала думать, взвешивать, «разговаривать спокойно». Хватит. Пять месяцев он врал мне в лицо, каждый вечер ходил к этой крашеной курице, а потом возвращался и говорил, что я плохо готовлю.
Вышла из квартиры, поднялась на четвертый этаж. Позвонила в дверь. Звонок залился трелью - веселенький такой, музыкальный.
Открыла она. В шелковом халатике, с накрашенными губами, с укладкой на голове. В три часа дня, в субботу. Ждала кого-то, видимо.
- О, Мариночка! - она улыбнулась, широко, приторно. - Какими судьбами? Соли одолжить или сахарку?
Я молча отодвинула ее и вошла в квартиру. Прихожая была маленькая, тесная, заставленная мебелью. Пахло теми самыми духами - ваниль и что-то цветочное. На стене висело зеркало в золоченой раме, под ним - тумбочка с искусственными цветами. Безвкусица, подумала я машинально. Но мужу моему, видимо, нравилось.
На вешалке висела его рубашка. Голубая, в тонкую полоску. Я сама ее покупала на прошлый день рождения. А теперь висит у любовницы.
- Это что? - я сняла рубашку с крючка.
Лицо у Светланы дрогнуло. Улыбка стала натянутой, как резинка.
- Это... это он забыл. Когда кран чинил. Жарко было, снял...
- Кран чинил, - повторила я. - Пять месяцев чинил. Каждый вечер.
Я швырнула рубашку ей в лицо. Она охнула, отшатнулась.
- Ты что творишь?!
- Я?! - голос сорвался на крик. - Я творю?! Ты моего мужа полгода в свою кровать таскаешь, а я творю?!
- Марина, успокойся, давай поговорим...
- Поговорим?!
На стене у двери висело полотенце - махровое, розовое, с дурацкими котятами. Я схватила его и хлестнула Светлану по лицу. Она взвизгнула, закрылась руками.
- Ты! - удар. - Мужей! - удар. - Чужих! - удар. - Не трогай!
Она пятилась, верещала что-то про психичку. Я не слушала. Лупила ее этим дурацким полотенцем - по рукам, по плечам, по спине. Не больно, но унизительно. Пусть знает.
- Это он сам! - визжала она. - Сам ко мне пришел! Я не виновата!
- Сам?! А ты что, отказалась?! Сказала «нет, он женат»?! Борщом его кормила, бедненького?!
Загнала ее в угол коридора. Она скорчилась, закрывая голову руками, халатик распахнулся. Жалкое зрелище.
- Тогда слушай меня внимательно. Если ты еще раз подойдешь к моему мужу, я вернусь. И полотенцем не отделаешься. Поняла?
Она кивала, размазывая тушь по щекам.
- Не слышу.
- Поняла! Поняла, все поняла!
- И звонить ему не будешь. И писать не будешь. И в подъезде здороваться тоже не будешь. Ты его не знаешь. Вы никогда не встречались. Ясно?
- Да! Да, ясно!
Я бросила полотенце ей под ноги и вышла. Не оглянулась. Спустилась на свой этаж, ключ повернулся в замке с привычным щелчком. На кухне тикали старые часы, еще от бабушки, с маятником и кукушкой.
Села на табуретку и просидела так, наверное, час. Не думая ни о чем. Просто сидела и слушала, как тикают часы, как гудит холодильник, как за стеной у соседей бубнит телевизор.
Странное было чувство. Не облегчение, скорее это было опустошение. Как будто внутри что-то лопнуло, и весь воздух вышел. Пять месяцев он врал и ходил к соседке. Потом он возвращался и говорил, что я плохая хозяйка.
Теперь хоть понятно, почему моя еда ему не нравилась.
Вот только непоняла где был мой муж в этот день, может уже у другой краны чинил...?
Вечером вернулся Игорь. Веселый, насвистывал что-то. Сунулся на кухню, посмотрел на плиту.
- А ужин?
- Сам приготовишь, - сказала я спокойно. - Или к Светлане сходи. Она, говорят, вкусно кормит.
Он замер. Посмотрел на меня внимательно и настороженно.
- Ты о чем?
- О твоей рубашке. Голубой. Которая у нее на вешалке висела.
Лицо у него вытянулось. Рот приоткрылся, глаза забегали.
- Марина, я могу объяснить...
- Можешь. На юбилее. При своих родителях. Они же приезжают в следующую субботу? Десять лет свадьбы, круглая дата.
Он побледнел.
- Ты не посмеешь.
- Посмотрим.
Неделю мы жили как соседи. Спали в разных комнатах, разговаривали только по делу. Он пытался подлизаться - приносил цветы, предлагал сходить в ресторан. Я смотрела сквозь него, как сквозь стекло.
К Светлане он больше не ходил. Я проверяла - следила за окнами. Свет на четвертом этаже горел, но силуэтов было только один. Видимо, мое полотенце оказалось убедительным.
---
В субботу приехали родители Игоря. Валентина Петровна, в нарядном платье с брошью, Сергей Павлович, в костюме и при галстуке. Привезли торт, букет и бутылку шампанского.
- Десять лет! - свекровь обняла меня, потом сына. - Дата! Это ж надо!
Она постарела за последний год. Движения стали медленнее, морщины глубже. Но глаза по-прежнему смотрели на сына с обожанием - для нее он так и остался золотым мальчиком.
Накрыла стол. Салаты, горячее, закуски. Все как положено, все вкусно. Игорь сидел напряженный, косился на меня. Ждал подвоха.
- Мариночка, какая ты умница! - Валентина Петровна попробовала оливье. - Все так вкусно! Игорь, тебе повезло с женой!
- Да, мам, - он улыбнулся криво. - Повезло.
- А что ты такой кислый? Десять лет! Радоваться надо!
- Да у Игоря в последние дни с аппетитом проблемы, - сказала я ровным голосом. - Ему моя еда разонравилась. Говорит, лучше готовит соседка.
За столом стало тихо. Свекровь замерла с вилкой в руке.
- Какая соседка?
- С четвертого этажа. Светлана. Он к ней полгода бегал. Чинить там всякое: краны, полки. А она его кормила. Борщами, котлетками, голубцами. Так вкусно кормила, что он дома есть перестал.
- Марина! - Игорь вскочил, лицо побагровело.
- Сядь, - сказал Сергей Павлович. - Дай жене договорить.
Игорь сел.
- Я его переписку нашла, - продолжила я, глядя свекрови в глаза. - Пять месяцев они вместе. Он к ней каждый вечер ходил, а потом возвращался и говорил, что я плохо готовлю. Что у Светланы вкуснее. Что мне бы у нее поучиться.
Валентина Петровна медленно положила вилку на тарелку. Посмотрела на сына.
- Игорь. Это правда?
Он молчал. Смотрел в стол.
- Правда, - ответила я за него. - Теперь хоть понимаю, почему ему моя еда разонравилась. Не в еде дело было. В соседке.
Свекровь побледнела. Сергей Павлович сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах.
- Я ее навестила, - добавила я. - На той неделе. Поговорили. Она теперь нас стороной обходит. В подъезде глаза прячет.
- Ты... ты что с ней сделала? - Игорь поднял голову.
- Объяснила политику партии полотенцем.
- Сын, - он повернулся к Игорю. - Ты понимаешь, что натворил?
Игорь молчал.
- Десять лет жена тебе готовила, стирала, убирала. А ты к какой-то... - он не договорил, махнул рукой.
- Я не знаю, что на меня нашло, - голос Игоря был тусклым, севшим. - Она... она внимание проявляла. Хвалила. Говорила, какой я умелый, сильный...
- И ты купился, - Сергей Павлович качал головой. - Как мальчишка. За похвалу и котлеты.
Свекровь молчала. Смотрела на сына так, будто видела его впервые.
- Я не хочу развода, - сказала я. - Пока. Даю тебе шанс. Один. Если еще раз, хоть один взгляд в ее сторону, я ухожу. И квартиру разменивать будем через суд. Понял?
Игорь кивнул.
- Не слышу.
- Понял. Понял, Марина.
Обед мы закончили в тишине. Перед уходом она обняла меня и шепнула на ухо: «Прости его, если сможешь. А нет - я пойму».
Прошел месяц.
Светлана съехала. Собрала вещи и уехала. Говорят, к сестре в другой район. Квартира на четвертом этаже стоит пустая.
Игорь изменился. Стал тихий, услужливый, как будто подменили человека. Посуду моет сам, мусор выносит без напоминаний. Починил кран в ванной - тот, что полгода подтекал, пока он бегал наверх чинить чужие краны. Полку в кладовке повесил, дверцу на шкафу поправил.
Еду мою хвалит, просит добавки. Вчера съел две тарелки борща и сказал: «Вкусно. Лучше, чем в ресторане». Не знаю, искренне или из страха, но хвалит. Раньше бы фыркнул и сравнил с соседкиной стряпней.
Иногда я ловлю его виноватый взгляд. Он хочет, чтобы я простила. По-настоящему простила, не на словах. Но пять месяцев вранья - это не мел на доске, не сотрешь.
Валентина Петровна звонит каждую неделю. Спрашивает, как дела. Между строк читается: «Он себя нормально ведет? Не обижает?» Я отвечаю: «Нормально. Пока нормально».
По ночам он иногда придвигается ближе, кладет руку мне на плечо. Я не отодвигаюсь. Но и не придвигаюсь в ответ. Пока не могу. Может, потом смогу. Может, нет.
Десять лет - это большой срок. Выбросить жалко. Но и забыть то, что было, никак не удается.
Вчера в магазине встретила знакомую. Она слышала что-то от соседей, стала расспрашивать. Я рассказала коротко, без подробностей.
- И ты его простила?! - она вытаращила глаза. - Да я бы на твоем месте...
- Что?
- Ну... ушла бы! Развелась! Как можно после такого?!
А другая знакомая одобрила и сказала:
- Правильно, что дала шанс. Мужики, они дурные, но исправляются. Главное, чтоб понял.
Понял ли он, я не знаю. Говорит, что да. Клянется, что больше никогда. Может, врет. А может, и правда понял.
Я иногда думаю: правильно ли я сделала? Что при родителях все высказала, что с соседкой так поступила?
Или надо было по-другому? Тихо развестись, без скандала, без позора?
Как бы вы поступили на моем месте?