Тот шторм настиг их в степи, когда до зимовника «Рассвет» оставалось ещё километров двадцать. Не снежный буран, а ледяной дождь, который моросил с утра, а к полудню обрушился стеной, превращаясь на лету в колючую крупу. Ветер, ровный и могучий, как удар гигантской ладони, гнал эту крупу горизонтально, выбивая из глаз слёзы и стирая все ориентиры. Бескрайняя, летом золотистая, а теперь жёлто-бурая степь слилась со свинцовым небом в одно мутное, враждебное месиво.
Алексей, старший табунщик зимовника, сидел в седле, втянув голову в поднятый воротник телогрейки, и ругал себя. Ругал за то, что поторопился выгнать последнюю косяку молодняка на дальний выпас, надеясь на обещанный синоптиками «переменный ветер». Ругал за то, что не прислушался к старикам, читающим погоду по «родимому пятну» на закатном небе. Теперь он и его напарник, молодой Ильдар, вели сквозь эту хлёсткую мглу двадцать семь голов — годовичков и двухлеток донской породы. Их задача была простой и страшной: не дать табуну разбиться на мелкие группы и разбежаться в панике, не дать им повернуть навстречу ветру — тогда уставших лошадей занесёт далеко и безнадёжно. Нужно было гнать их чуть боком к ветру, на срез, к спасительным длинным лощинам, которые вели к зимовнику.
Лошади шли, прижав уши, сгорбившись, превратившись из грациозных созданий в мокрые, несчастные комья глины и шерсти. Гривы и хвосты обледенели, превратившись в хрустальные сосульки. Они не ржали, не пытались бороться — вся их энергия уходила на то, чтобы ставить одну ногу перед другой, упираясь в бешеный напор стихии.
И тут, сквозь вой ветра, Алексей уловил другой звук — не стихийный, а живой, полный страха. Отчаянное, протяжное ржание. Не из табуна, а откуда-то справа, со стороны глубокого, заросшего бурьяном оврага, который местные звали Сухой Лог.
— Ильдар! Держи их! Не давай разворачиваться! — закричал он, едва перекрывая гул, и, повернув своего выносливого мерина-карачаевца, поехал на звук.
Овраг был неглубоким, но с крутыми склонами. И на дне его, в жидкой, уже начинающейся замерзать грязи, билась лошадь. Не их, не донская. Серая, почти белая в подпалинах грязи, худая, с проступающими рёбрами кобыла. Старая. Очень старая. Алексей, с первого взгляда, дал ей лет двадцать, не меньше. Она явно была домашней когда-то — на шее болтался обрывок гнилой веревки, а на левом бедре угадывался потускневший, почти стёршийся тавро, которого он не разобрал. Как она сюда попала — отбилась от какого-нибудь захудалого табуна, была брошена или сбежала — было неважно. Важно было то, что она провалилась в трясину у родника, который ещё не совсем замёрз. Её задние ноги были по колено в липкой, ледяной жиже. Каждое её движение засасывало её глубже. Она билась уже долго — вокруг всё было вытоптано, взрыто, а в её глазах, больших, умных и сейчас безумных от ужаса, читалось полное истощение.
«Что же делать, — бесстрастно констатировал про себя Алексей. — Замёрзнет, если не утонет. Никому не нужна. Старая, никому не нужна кобыла».
Он должен был развернуться и уехать. Догнать Ильдара и свой табун. У него была своя, конкретная ответственность: двадцать семь голов, которые представляли собой реальную ценность. Эта же… эта была призраком. Осколком чьей-то прошлой жизни, обречённым на гибель в степи, как и миллионы других животных до неё. Логика и долг говорили «оставить».
Но Алексей не смог. Может, потому, что был табунщиком не по расчёту, а по какой-то глупой, врождённой тяге. Может, потому, что в этих глазах, полных немого вопроса, он увидел не просто животное, а существо, которое до последнего мгновения боролось за свою, никому не нужную, жизнь. Он спрыгнул с седла, швырнул поводья на шею своего мерина — тот стоял, как вкопанный, привыкший ко всему — и, проваливаясь по колено в грязь, подошёл к краю топи.
— Тпру-у, глупая, тпру… — заговорил он низким, убаюкивающим голосом, каким говорят с пугливыми жеребятами. — Ну-ка, тихо. Тихо же.
Кобыла, увидев человека, забилась с новой силой, но это лишь ухудшило её положение. Алексей знал, что подходить к загнанному в угол животному, да ещё в трясине, — чистое само..бийство. Удар копытом мог уб..ть. Но и оставлять её так он уже не мог. Он огляделся. На склоне оврага валялось несколько длинных, полузанесённых снегом жердей — остатки какой-то давней попытки мостика. Словно сама степь давала ему шанс.
Он вытащил самую длинную и прочную, около четырёх метров. Осторожно, плашмя, чтобы не напугать, начал подсовывать её под живот кобылы, пытаясь создать опору.
— Ну, давай, старая, помоги… Напирай!
Он потратил на это, наверное, сорок минут. Сорок минут в ледяном ветре, когда руки коченели, а лицо горело от колючей крупы. Он подсовывал жердь, кобыла инстинктивно пыталась найти точку опоры, проваливалась, он снова поправлял. Наконец, жердь легла как надо. Алексей, используя её как рычаг и упор, сам ухватился за торчащий из грязи крупный корень ивняка и изо всех сил налег плечом на зад кобылы.
— ДАВАЙ!
Это был крик и ярости, и отчаяния, и команды. И старая кобыла, будто поняв, собрала последние силы. Она напряглась, издала хриплый, хлюпающий звук, и её задние ноги, с страшным чмокающим звуком, вырвались из цепких объятий трясины. Она рухнула на бок на твёрдую землю, тяжело дыша, вся в дрожи, но — на свободе.
Алексей отполз, сам едва держась на ногах от усталости и холода. Он смотрел, как она лежит, и думал: «Всё равно сдохнет. Не встанет». Но через несколько минут кобыла, фыркая и хрипя, сделала попытку подняться. С первого раза не вышло. Со второго — встала на дрожащие, подкашивающиеся ноги. Она стояла, понурив голову, и капли ледяной воды стекали с её обледеневшей гривы.
«Ну, что с тобой делать-то теперь?» — с тоской подумал Алексей. Вести с собой? Она не выдержит темпа. Бросить? Значит, все усилия зря. Он подошёл к своему мерину, достал из торбы привязанный к седлу мешок с овсом — аварийный запас. Высыпал добрую половину на относительно сухое место перед кобылой.
— На, подкрепись. Дальше сама. Выживешь — молодец. Нет… что ж.
Он в последний раз глянул на неё: серая, измождённая тень на фоне бушующей степи. Потом вскочил в седло и, дав шпоры мерину, помчался догонять табун, который Ильдар, героическими усилиями, всё же удерживал на нужном курсе.
Про ту старую кобылу он забыл. Зима выдалась суровой, работы было по горло. Табун благополучно добрался до зимовника, потеряв только одного самого слабого жеребчика, который пал через три дня от воспаления лёгких. Алексей ругал себя за это, и образ старой кобылы в Сухом Логу растворился в памяти среди других рабочих будней.
Весна пришла поздно, но бурно. Степь зазеленела почти за неделю, превратившись в ковёр из тюльпанов, маков и ковыля. Алексей с Ильдаром снова выгнали табун на выпас, теперь уже без опаски. И однажды, объезжая дальние участки, Алексей увидел её. Вернее, сначала он увидел жеребёнка.
Маленький, на невероятно длинных, кажущихся игрушечными ножках, жеребчик резвился на склоне того самого Сухого Лога. Он был удивительного, мышиного цвета с тёмным «ремнём» вдоль спины и такими же тёмными ногами — классическая масть, которую называют саврасой, дикой. И он был не один. Рядом, спокойно щипая первую сочную траву, стояла та самая серая кобыла. Она выглядела… иначе. Не молодой, конечно. Шерсть была тусклой, рёбра всё ещё проступали, но в её глазах не было истощения и ужаса. Было спокойное, умиротворённое внимание. Она подняла голову, увидела всадника, и уши её настороженно повернулись в его сторону. Но она не бросилась в бегство. Она просто смотрела. А потом, странное дело, издала тихое, короткое ржание — не тревожное, а скорее… констатирующее. «А, это ты».
Алексей ахнул. Он подъехал ближе, но не слишком, чтобы не спугнуть жеребёнка. Кобыла позволила. Она даже сделала шаг навстречу, обнюхала воздух. Алексей рассмотрел её лучше. Да, это была она. То же потускневшее тавро, тот же обрывок верёвки на шее, который она, видимо, так и не смогла скинуть. И она не просто выжила. Она нашла силы выносить и родить. В этой суровой, голодной степи, одна.
«Ну ты даёшь, бабка, — с немым уважением подумал он. — Ну ты даёшь».
Он не стал к ним приближаться. Просто посидел немного на коне, наблюдая, как жеребёнок тычется мордочкой в бок матери, ищет молоко. Потом развернул коня и уехал. Это была их территория теперь.
Лето было жарким. Алексей стал замечать серую пару всё чаще. Они держались недалеко от его табуна, но не смешивались с ним. Старая кобыла явно знала, что рядом с человеком и его лошадьми безопаснее — волки обходили стороной. Но близко не подходила. Жеребёнок, которого Алексей мысленно окрестил Саврасой, рос не по дням, а по часам, набираясь сил на богатой степной траве.
А однажды история получила продолжение. Алексей отправился один проверять дальнюю границу выпаса. На обратном пути его карачаевец, обычно невозмутимый, вдруг забеспокоился, зафыркал, стал пятиться. Алексей присмотрелся. Впереди, у одинокого кургана, земля выглядела неестественно — свежевскопанной. И над этим местом кружилось, не садясь, несколько ворон. «Капкан, — мгновенно сообразил он. — Браконьеры. Ставят на лис или волков». Подъехав ближе, он увидел: да, классический «ножной» капкан, крепко прикрученный проволокой к вбитому в землю железному штырю. И он был не пуст. В нём была задета, но не захлопнута до конца, лапа. Не лисья и не волчья. Небольшое копыто. Жеребьячья нога.
Сердце у Алексея упало. Он спешился и осторожно подошёл. Это был Савраса. Он лежал на боку, дрожа всем телом. Капкан сработал, но, видимо, жеребёнок лишь задел его на бегу, и дуги схватили не ногу, а лишь самый край копытного рога, сдавив его больно, но не сломав кость. Однако он был в панике, бился и только сильнее травмировал себя.
И тут из-за кургана вышла серая кобыла. Она подошла не к жеребёнку, а прямо к Алексею. Она не ржала, не требовала. Она встала перед ним, смотрела в глаза, а потом медленно, очень медленно, опустила свою голову и ткнулась лбом ему в грудь. Один раз. Сильно. А потом отошла к своему детёнышу и начала лизать его шею, успокаивая.
У Алексея перехватило дыхание. Это был не ритуал благодарности. Это была просьба о помощи. Чёткая, ясная, от одного родителя другому. «Ты можешь. Я не могу. Помоги».
Он не раздумывал. Вернулся к коню, достал из седельной сумки с плоскогубцами. Подошёл к Саврасе, говоря с ним тихо и ласково. Жеребёнок затих, доверяя голосу и, возможно, спокойствию матери, которая стояла рядом, не спуская с него глаз. Плоскогубцы с трудом, но разжали тугие дуги капкана. Савраса дёрнул ногой, освободился, вскочил и, припадая, отбежал к матери. Нога была содрана и опухла, но, кажется, цела. Он будет хромать неделю, но выживет.
Кобыла обнюхала ногу жеребёнка, фыркнула, а потом снова подошла к Алексею. На этот раз она просто постояла рядом, положив свою тяжёлую голову ему на плечо. Всего на несколько секунд. Он почувствовал её тёплое дыхание, запах степной травы и солнца. Потом она развернулась и, подталкивая жеребёнка в сторону от страшного места, повела его прочь.
Алексей остался сидеть у кургана, разбирая злополучный капкан. Он понимал, что никакой мистики тут нет. Была цепочка событий. Он вытащил её из трясины, дав шанс ей и её будущему жеребёнку. Она, следуя инстинкту сохранения потомства, привела его в относительную безопасность своих пастбищ. И когда её детёнышу угрожала новая опасность, она, помня, что этот двуногий однажды помог, привела его снова. Не из благодарности в человеческом понимании. Из прагматичного, животного расчёта, основанного на единственном позитивном опыте взаимодействия.
Осенью, перед первыми заморозками, он видел их в последний раз. Серая кобыла и почти взрослый, сильный Савраса стояли на гребне холма. Ветер развевал их гривы. Они смотрели вниз, на косяки донских лошадей, которых загоняли в зимние загоны. Алексей поднял руку, прощаясь. Старая кобыла, будто кивнув, развернулась и пошла в сторону бескрайней, уже побуревшей степи, уводя с собой своего сына. На свободу. Туда, где нет ни капканов, ни загонов, ни людей. Но, возможно, где есть память о том, что не все двуногие несут только угрозу. Что иногда они могут быть просто ещё одной силой в степи, с которой — если повезёт — можно договориться без слов.
P.S. Это всего лишь художественный рассказ. Пожалуйста, не принимайте его слишком близко к сердцу. Мир дикой природы суров и прагматичен, а истории о «благодарности» животных часто — лишь наше, человеческое, желание увидеть в их поступках знакомое нам отражение. Но иногда, совсем изредка, простой «алгоритм» — «помог — запомнил — вернулся» — оказывается сильнее любой сказки. И в этом есть своя, честная и строгая правда.