Сознание возвращалось неохотно, обрывками, будто кто‑то медленно, с усилием поднимал ржавый занавес. Сначала пришёл запах — резкий, химический: антисептик, хлорка, перебиваемые призрачным, сладковатым шлейфом лаванды. «Больничный освежитель? Или галлюцинация?» — промелькнуло в размытом сознании.
Потом пришёл звук: равномерное пиканье аппарата за стеной, мерное, тяжёлое дыхание, но не её. И наконец: ощущение. Тело будто налито холодным, тяжёлым свинцом. Нестерпимая сухость во рту, что язык прилип к нёбу. И тупая, фоново‑пульсирующая боль в правой ладони, туго стянутой бинтами.
Алиса медленно открыла глаза.
Потолок. Белый, с паутиной мелких трещин у угла. Больничная палата. Стерильная. Безличная. Она лежала, не двигаясь, пытаясь собрать в осколки воспоминания: пустырь… красный кирпич… зелёные глаза в темноте… вкус крови на губах… Майя… МАЙЯ!
Она попыталась резко подняться, но тело не слушалось, отозвавшись волной тошнотворного головокружения. Из пересохшего горла вырвался хриплый стон.
— Тихо‑тихо, — послышался мягкий, знакомый до боли голос. — Всё позади. Ты в безопасности.
Алиса повернула голову, скрипя непослушными шейными позвонками. В пластиковом кресле у кровати сидела Майя.
Выглядела она смертельно уставшей: глубокие, фиолетовые тени под глазами, волосы собраны в небрежный хвост, на щеке царапина, прикрытая медицинским пластырем. Но она улыбалась. Не привычной ослепительной улыбкой, а другой, усталой, но от этого, быть может, более тёплой и настоящей. В пальцах она медленно перебирала жалкие остатки того самого разноцветного плетёного браслета.
— Ты… — голос Алисы сорвался, превратившись в хриплый шёпот, едва различимый над пиканьем аппаратов.
— Молчи, — Майя наклонилась, взяла со столика пластмассовый стаканчик с трубочкой и осторожно поднесла к её потрескавшимся губам. — Пей. Маленькими глотками. Только не торопись.
Прохладная, безвкусная вода оказалась лучшим нектаром, который Алиса пробовала в жизни. Она сделала несколько мелких, жадных глотков и откинулась на подушку, чувствуя, как по измождённым мышцам растекается слабость, но уже не та, предсмертная, а истощённая.
— Как долго? — прошептала она, с трудом формулируя мысль.
— Четырнадцать часов. Ты в основном спала, — Майя отставила стаканчик; её движения были медленными, будто она сама едва держалась. — Врачи сказали… сильное истощение, нервный срыв, глубокий порез ладони. Зашили. Капельницу ставили.
Она кивнула в сторону шторки, за которой слышалось тяжёлое дыхание:
— Парень, тот… с ним всё в порядке. Обморок, истощение, гипотермия. Уже очнулся. Ничего не помнит.
Голос Майи понизился до конспиративного шёпота:
— Полиция была. Я сказала… нашли его там случайно, бродяга, наверное. Его… переведут на обследование.
Алиса кивнула, закрыв глаза. Значит, так. Эхо рассеялось. Настоящий хозяин тела выжил, освобождённый. Это было хорошо. Но цена…
Она открыла глаза и уставилась на обгоревшие, спекшиеся ниточки в пальцах Майи.
— Браслет… — голос её дрогнул. — Прости. Я…
— Не смей просить прощения, — отрезала Майя. — Он выполнил свою работу. Защитил. Хотя… — она слегка улыбнулась, — …не совсем так, как я предполагала. Сгорел, как спичка.
Она положила чёрные остатки на столик:
— Главное, ты жива. Мы обе живы.
В палате повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканьем аппарата и далёким эхом больничных коридоров: шагами, приглушёнными голосами, звонком лифта. Свет за окном уже угасал, окрашивая стены в бледно‑оранжевый, закат пробивался сквозь жалюзи, рисуя на потолке длинные, дрожащие полосы.
Алиса смотрела в потолок, чувствуя, как внутри, под рёбрами, поднимается и растёт чудовищный ком. Вина, стыд, леденящее послевкусие ужаса и что‑то ещё, чему она не могла подобрать названия. Оно сжимало грудь, мешало дышать, будто невидимая рука медленно сдавливала горло.
В палате была приглушённая тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканьем аппаратов и далёкими, размытыми звуками больничного коридора: шагами, приглушёнными голосами, звонком лифта. За окном сгущались зимние сумерки, окрашивая комнату в сизый полумрак. Узкая полоска заката пробивалась сквозь жалюзи, рисуя на потолке длинные, дрожащие полосы, словно следы от невидимых когтей.
— Я не должна была тебя в это втягивать, — выдавила Алиса наконец. Голос прозвучал неожиданно хрупко, по‑детски беззащитно. — Ты могла погибнуть. Из‑за моей… моей тупости. Моей гордыни. Я думала, что я одна… я со всем справлюсь.
Она не смотрела на Майю. Боялась увидеть в её глазах отблеск той же тьмы, что до сих пор пульсировала в её собственных воспоминаниях.
Майя молчала некоторое время, достаточно долго, чтобы Алиса успела утонуть в вихре самобичевания. Потом мягко возразила:
— Ты и справилась. Я просто… обеспечила тактическое отвлечение. Снежками и кустарными оберегами.
Говорила она шутливо, пытаясь снять напряжение, но Алиса слышала лёгкую дрожь, спрятанную в этом тоне. Майя тоже видела край бездны. И знала это.
— Ты кричала «не лезь», — вдруг тихо, почти беззвучно, произнесла Майя, перехватывая поток её саморазрушительных мыслей. — Я не лезла. Я пришла помочь как друг. Это разные вещи.
Алиса повернула к ней голову, в сумеречном свете черты Майи казались резче, чем обычно: заострённые скулы, тень под глазами, тонкая линия губ, которую она невольно сжимала, будто удерживая что‑то внутри.
— Что?
— Я не лезла в твой бой с тенью, — повторила Майя. — Я не пыталась колдовать рядом с тобой или фехтовать на ножах. Я пришла, потому что знала: ты там ОДНА. И тебе ПЛОХО. И если что‑то пойдёт не так… кто‑то должен будет позвать помощь. Или… — она замолчала на секунду, — …или просто БЫТЬ РЯДОМ в самом конце. Это поддержка. И у меня есть на это полное право.
Эти слова обезоружили Алису больше, чем любая истерика или упрёк. Майя не чувствовала себя случайной жертвой или несчастной свидетельницей. Она сделала осознанный выбор. Взвесила риски. И взяла на себя ответственность за свою часть в этой тёмной истории. Взрослый выбор взрослого человека.
Алиса отвернулась, уставившись в белизну стены. По щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. Она не могла сдержаться: усталость, облегчение, это новое, щемящее и незнакомое чувство благодарности и стыда, всё смешалось, прорвалось наружу тихими, неконтролируемыми рыданиями, от которых вздрагивали плечи.
— И.д.и.о.т.к.а, — прошептала она, но в этом слове не было ни капли прежней колкости или отторжения. — Совершеннейшая и.д.и.о.т.к.а
— Зато твоя, — так же тихо, сквозь ком в собственном горле, ответила Майя. Её рука легла поверх Алисиной, не опутанной трубками и датчиками. Пальцы крепко сжали её пальцы.
Они молчали. За окном окончательно стемнело. Пиканье аппаратов стало убаюкивающим фоном, почти колыбельной. Алиса чувствовала, как веки снова тяжелеют, слипаются. Но теперь это был не обморок, не забвение. Это был сон. Первый по‑настоящему спокойный, глубокий сон за бесконечно долгое время.
— Спи, — сказала Майя. Голос прозвучал ласково. Она не убирала руку. — Я никуда не денусь.
И Алиса поверила.
Она закрыла глаза. В последний миг перед тем, как погрузиться в целительную пучину, она почувствовала: турмалин на её груди, лежащий поверх грубого больничного халата, наконец‑то согрелся. Он стал тёплым. Будто принял какое‑то важное решение. Будто сделал свой окончательный выбор.