— Опять ты завела свою шарманку, — буркнул он, не отрываясь от газеты.
В этот момент мне захотелось швырнуть в него тарелкой.
Валера сидел за кухонным столом, напоминая монумент самому себе. Плечи опущены, на лице застыла привычная маска отсутствия. Словно он не здесь, не со мной, а где-то далеко.
Там нет ни цен на коммуналку, ни моих вопросов, ни нашей тридцатилетней усталости друг от друга.
— Валер, мы когда в последний раз говорили? — я не унималась, хотя знала, что это бесполезно.
— Не про то, что хлеб кончился или кран течет. А просто так? Я же не мебель, я живая.
Он медленно, с тяжелым вздохом отложил газету. Посмотрел на меня так, будто я попросила его не поговорить по душам, а сдать почку.
— Галь, суп нормальный. Котлеты вкусные. Чего тебе надо? — его голос звучал глухо, как из бочки.
Я задохнулась от обиды. В груди привычно кольнуло. То ли сердце, то ли просто возрастная тоска. Я подошла к окну, чтобы не расплакаться прямо над кастрюлей.
Чужое счастье
Во дворе, под фонарем, парковалась машина соседей. Я видела, как из неё выпорхнула Люба. Такая же, как я, пенсионерка, но всегда какая-то легкая, звонкая. Следом вышел её муж, нагруженный пакетами из супермаркета, и что-то ей сказал.
Люба рассмеялась, запрокинув голову. Он, этот чужой муж, поправил ей шарф. Просто поправил шарф.
У меня внутри всё перевернулось.
— Ты сухарь, Валера, — сказала я тихо, но так, что он дернулся.
— Ты черствый, заплесневелый сухарь. Я тридцать лет живу с человеком-роботом. Пришел, поел, поспал. А я? Я для тебя пустое место? Прислуга для всего?
Он молчал. Жевал хлеб, глядя в стену. Эта его манера пережевывать мои слова вместе с едой выводила из себя больше, чем любой крик.
— Соседка вон цветет и пахнет, потому что рядом с ней мужчина, — меня понесло. Я знала, что бью по больному, но остановиться уже не могла.
— А ты? Гараж свой любишь больше, чем меня. Вот и жил бы там!
Валера аккуратно доел, вытер рот ладонью (салфетками он обычно не пользовался) и встал. Стул скрипнул по линолеуму, как ножом по стеклу.
— Не выдумывай, — бросил он, проходя мимо меня в коридор.
Через минуту я услышала, как он надевает свою старую куртку. Ту самую, «гаражную», пропитанную запахом бензина и дешевого дыма. Звякнули ключи.
— Ты куда на ночь глядя? — крикнула я в проем двери.
— В гараж, — коротко ответил он.
— Ну и иди! — крикнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком.
— Иди и не возвращайся! Живи там со своими железками!
Дверь хлопнула. Щелкнул замок. Наступила тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать.
Ночные переживания
Часам к двум ночи меня начало трясти.
Сначала я думала — нервы. Заварила чай с мятой, села на диван, укутавшись в плед. Но озноб не проходил. Зубы выбивали дробь о край чашки, а в висках стучало: тук-тук-тук. Я достала тонометр. Манжета с шипением надулась, сжимая руку.
Аппарат пискнул и выдал цифры, от которых стало не по себе. Слишком высокие.
— Ну вот, Галя, доигралась, — сказала я вслух пустой квартире.
Стало страшно. По-настоящему. Не так, как в молодости, когда боишься экзамена или начальника, а липким испугом одиночества.
«Вот так и закончится всё сейчас, тут, на диване, — крутилась в голове одна и та же мысль.
— А он там, в гараже, с мужиками сидит. Или просто спит на топчане, и ему всё равно».
Я представила, как утром он приходит, а дома тихо. И он даже не поймет сразу. Будет бурчать, что чайник не поставлен.
Обида, горькая и детская, пересилила слабость. Я встала, держась за стенку. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные мушки. Я пошла в спальню и с грохотом вытащила из шкафа старый чемодан на колесиках.
— Всё, — шептала я, дрожащими руками кидая внутрь вещи без разбора. Халат, ночную рубашку, какие-то кофты.
— Утром уеду. К сестре. В санаторий. Куда угодно. Не могу больше. Пусть один живет. Пусть с гаражом своим живет.
Я не знала, куда поеду. Денег на карте было немного, до пенсии еще неделя. Но сам процесс сборов успокаивал. Казалось, я что-то решаю.
Капли я всё-таки выпила. Легла на диван прямо в одежде, поверх покрывала, сжимая в руке телефон. Хотела позвонить ему, накричать, потребовать, чтобы вернулся... но гордость не дала.
«Если ему плевать, то и мне плевать», — решила я и закрыла глаза.
Возвращение
Я провалилась в тяжелый, липкий сон, а вынырнула из него от звука, который узнала бы из тысячи.
Скрежет ключа в замочной скважине.
Я резко села. Сердце заколотилось. Взглянула на настенные часы. Стрелки показывали 04:15. Четыре утра!
В прихожей кто-то тяжело дышал. Шуршала куртка. Слышно было, как с ног стягивают тяжелые ботинки: один упал с глухим стуком, второй аккуратно поставили.
Я включила бра над диваном. Желтый свет выхватил из полумрака фигуру мужа.
Валера стоял в дверном проеме кухни. Я ахнула.
Он был не просто грязный. Он был черный. Лицо перемазано сажей, на щеке темнела свежая царапина. Старая куртка порвана на рукаве, на плечах висела серая паутина, будто он ползал по подвалам. Руки — черные, грубые, с въевшейся в кожу грязью.
Но главное — глаза. Усталые, красные, воспаленные.
— Явился? — мой голос сорвался, хотя я хотела сказать это ледяным тоном.
— Набрался? Где тебя носило до четырех утра?
Я ждала запаха. Ждала, что он сейчас начнет оправдываться или кричать в ответ, что он имеет право отдыхать как хочет.
Но он не кричал.
Валера молча прошел мимо меня к кухонному столу, оставляя на полу грязные следы, за которые я бы еще вчера устроила скандал. Он тяжело опустился на табуретку. Мебель жалобно скрипнула под его весом.
— Чайник поставь, — хрипло сказал он. Не приказ, скорее просьба.
— Сам ставь! — огрызнулась я, поправляя плед.
— Я тебе не прислуга, я уже говорила. Я вообще уезжаю. Вон чемодан!
Он даже не посмотрел на чемодан.
Медленно, будто каждое движение давалось с трудом, он полез во внутренний карман своей рваной куртки. Я напряглась. Что там? Бутылка? Очередная железка? Документы?
Он вытащил руку. На клеенчатую скатерть с глухим стуком опустилась стеклянная банка.
Я уставилась на банку. Обычная поллитровая банка, стекло мутное от пыли, крышка ржавая по краям. Местами виднелись пятна коррозии. Но сквозь серый налет проглядывало что-то густое, темно-малиновое.
На крышке, поверх ржавчины, белел кусок лейкопластыря. Того самого, старого, тканевого. На нем выцветшим синим маркером было выведено: «Малина. Мама. 2015».
2015-й. Десять лет назад. Год, когда не стало его мамы, свекрови моей, Анны Петровны.
— Что это? — спросила я шепотом, забыв про чемодан и обиду.
Валера провел черной ладонью по лицу, размазывая грязь еще сильнее.
— Еле нашел, — прохрипел он.
— Помнишь, мать тогда, перед самой больницей, закатала? Сказала: «Валерка, это на самый крайний случай. Когда совсем худо будет. Оно любого поднимет».
Я помнила. Смутно, но помнила. Мы тогда смеялись, говорили, что в аптеке всё есть. А он, даже, спрятал.
— Я думал, мы его съели давно, — продолжил он, глядя на банку как на святыню.
— Или выкинули, когда гараж чистили. А оно, вот, в яме было. В самой дальней, за зимней резиной, под брезентом. Пришлось колеса выкатывать. Все четыре. И стеллаж разбирать.
Язык поступков
Я смотрела на его руки. Сбитые костяшки, черные ногти, свежая ссадина. Он четыре часа, ночью, в холодном гараже, ворочал тяжеленные колеса. Разбирал завалы хлама. Ползал в пыли.
Ради чего?
— Валер... — у меня замерло дыхание.
— Ты что, из-за того, что я сказала... что мне плохо?
Он поднял на меня глаза. В них не было ни злости, ни раздражения. Только усталость и какая-то детская, беззащитная тревога.
— Ты же сказала - знобит, — просто ответил он.
— И бледная была, как полотно. Я ж вижу. Пилюли твои эти... химия одна. А мать говорила — малина работает лучше всего.
Он взял со стола нож, поддел ржавую крышку. Раздался характерный хлопок: «Чпок!». Звук, который ни с чем не перепутаешь. Вакуум держал. Десять лет держал.
По кухне мгновенно поплыл запах. Не просто сладкий. Густой, летний, живой запах нагретой солнцем малины. Запах детства, дачи, тепла. Запах времени, когда мы были моложе, а его мама была жива и ворчала на нас за то, что мы мало едим.
Валера зачерпнул ложкой густую массу, протянул мне.
— Жри давай, — буркнул он, отводя глаза. И тут же, смутившись, поправил: — Ешь. Пока... пока я чай не налил.
В этом грубом «жри» было больше любви, чем во всех букетах соседского мужа. Я поняла это так чутко, что слезы брызнули из глаз сами собой. Не от обиды — от облегчения.
Он не умел говорить красиво. Он не умел обнимать, когда мне грустно. Он был сухарем, да. Но когда мне стало плохо по-настоящему — он не стал говорить «всё будет хорошо».
Он пошел и свернул горы в своем гараже, найти то единственное, чем, по его мнению, он мог меня спасти.
Я взяла ложку. Малина была сладкой, с легкой горчинкой от косточек. Я глотала это варенье, перемешанное со слезами, и чувствовала, как тепло разливается по груди, отпуская тревогу.
— Вкусно? — спросил он осторожно.
— Вкусно, Валер. Очень.
Он кивнул, довольный. Встал, прихрамывая, налил воды в чайник, щелкнул кнопкой.
— Ты это... чемодан-то убери, — сказал он спиной ко мне, глядя в окно на занимающийся рассвет.
— Мешается в проходе. Споткнусь еще.
— Уберу, — тихо ответила я.
Самая громкая тишина
Мы пили чай молча. Он прихлебывал из блюдца по старой привычке, я грела ладони о чашку. Тишина в кухне больше не была плотной и злой. Она была уютной, пахла малиной и машинным маслом.
Я смотрела на его сутулую спину, на седой затылок и думала: какая же я глупая. Ждала слов, требовала эмоций, как в кино. А любовь, это, не про слова.
Она про то, чтобы ночью перебрать тонну железа ради банки варенья, потому что жене зябко.
А вы бы простили мужу тридцать лет молчания за такой поступок? Или всё-таки доброе слово важнее, чем геройство раз в десять лет?
Понравилось? Жмите лайк, чтобы Дзен показал этот рассказ другим женщинам — вдруг кому-то сейчас тоже нужно это прочитать.
И подписывайтесь, а в комментариях расскажите про своих «молчунов» — они у вас тоже герои или всё-таки сухари?