— Ну вот, теперь там эта женщина сидит, вся картинка насмарку.
Блондинка за соседним столиком даже не понизила голос.
Я не сразу поняла, что речь обо мне. В кафе играл тихий джаз, пахло свежей выпечкой. Я сидела спиной к залу. Передо мной — чашка черного кофе и ежедневник. Мои законные полчаса тишины перед вечерним созвоном с заказчиком.
Но тишина закончилась ровно в ту минуту, когда появились они.
Две девушки, лет двадцати. Одинаковые бежевые пальто, идеально ухоженные брови. Телефоны они держали перед собой двумя руками, бережно, словно несли полную чашу воды.
Они не просто вошли — они заняли собой всё пространство. Воздух в помещении будто стал принадлежать им по праву молодости и громкости.
— Свет здесь плохой, — капризно протянула вторая, брюнетка с невероятно длинными, кукольными ресницами.
— Надо ближе к окну.
Ближе к окну сидела я.
Я сделала глоток кофе. Горький, горячий. В свои пятьдесят три я давно научилась ценить моменты, когда никто ничего от меня не требует. Я — маркетолог, работаю с цифрами, голова к вечеру обычно гудит. Здесь, в углу любимой кофейни, я была просто человеком. Невидимым, как мне казалось.
Но для девиц я оказалась досадной помехой.
— Смотри, если поставить камеру тут, то её голова влезает в угол, — продолжала блондинка, выставляя на стол небольшую треногу.
— Жесть какая-то.
Они начали двигать свой столик. Скрежет ножек по плитке прозвучал, как ножом по стеклу. Я поморщилась, но не обернулась. Опыт научил: не реагируй, пока не обратятся лично. Может, успокоятся.
Не успокоились.
— Извините! — звонкий голос ударил в спину.
Не «простите, пожалуйста», а требовательное «обратите на меня внимание».
Я медленно повернула голову. Блондинка смотрела на меня сквозь экран смартфона. Руку с гаджетом она не опустила. Красный огонек записи мигал.
— Вы не могли бы убрать сумку? — спросила она. Тон был такой, словно она просила убрать мусор.
— Она у нас в кадре торчит. Неэстетично.
Я посмотрела на свою сумку. Добротная кожа, красивый цвет. Я купила её с премии пять лет назад. Она была мне дорога именно своей надежностью. Но для этих девочек это был, видимо, «бабушкин ридикюль».
— Сумка висит на моем стуле, — ответила я.
— И она мне не мешает.
— Вам не мешает, а нам композицию ломает, — фыркнула брюнетка, не отрываясь от поправления помады. Она смотрела только в фронтальную камеру.
— Мы тут вообще-то снимаем. Работаем.
Слово «работаем» она выделила так, будто они запускали ракету в космос.
Я отвернулась. Вступать в дискуссии с теми, кто считает весь мир декорацией для своего видео, — занятие бесполезное. Я снова открыла ежедневник.
Но они не унимались. Началась суета. Они переставляли чашки с капучино, крутили вазочку с сухим цветком.
И тут мой стул резко дернулся.
Кофе плеснул через край. На белой странице ежедневника расплылось бурое пятно.
Я замерла.
— Ой, ну подвиньтесь вы чуть-чуть! — бросила блондинка.
Она пыталась втиснуть свою треногу между нашими столиками и просто пнула ножку моего стула.
— Неужели трудно? Мы же просили по-человечески. Сидите тут, как памятник.
Внутри меня что-то переключилось. Не злость. Скорее, холодный интерес. Как у учителя, который видит грубую ошибку в диктанте.
Я слышала, как они зашептались за спиной:
— Да она не слышит, она в своем мире.
— Забей, сейчас обрежем кадр. Просто бесит, когда такие приходят и сидят часами над одной чашкой. Вайб портят.
— Действительно. Вот зачем ей этот столик? Шла бы в столовую.
«Такие». «Шла бы».
Я аккуратно промокнула салфеткой пятно на бумаге. Закрыла ручку. Медленно сняла очки в роговой оправе и положила их в футляр. Щелчок футляра прозвучал в повисшей паузе неожиданно громко.
Я развернулась к ним всем корпусом.
Девицы замерли. Блондинка все еще держала телефон на вытянутой руке, но палец застыл над кнопкой записи. Они ждали крика. Они привыкли, что взрослые начинают возмущаться, махать руками и звать администратора.
Это был бы отличный материал для их блога — «Женщина устроила скандал в кафе».
Я видела этот азарт в их глазах: давай, пошуми, мы сделаем из тебя контент.
Но я молчала. Просто смотрела на них. Смотрела так, как смотрю на подрядчиков, заваливших сроки сдачи проекта.
— Девушки, — произнесла я тихо, но отчетливо.
— У вас горизонт завален. И свет выставлен неправильно.
Урок света и тени
Блондинка моргнула. Её длинные, неестественно загнутые ресницы дрогнули, сбивая с лица маску высокомерия.
Она ожидала чего угодно: крика о воспитании, угроз, жалоб на давление. Но технический разбор? От женщины, которую они пять минут назад списали в утиль?
— Чего? — только и выдавила брюнетка, опуская телефон.
Красный огонек записи погас.
— Контровой свет, — спокойно продолжила я, указывая пальцем на окно за их спинами.
— Вы сидите спиной к единственному источнику естественного света. Камера телефона вытягивает экспозицию по окну. Ваши лица в кадре превращаются в серые, плоские пятна. Никакой фильтр это не спасёт. Выглядит дёшево.
В зале повисла тишина. Даже кофемашина за барной стойкой, казалось, перестала шипеть. Она тоже прислушивалась.
Девушки переглянулись. В их глазах читалась паника. Не от того, что их отчитали. Им стало страшно, что их «профессионализм» был уничтожен одной фразой.
— И, кстати, — добавила я, уже собирая свои вещи.
— Тренд с такой расстановкой кадра ушёл еще в прошлом сезоне. Сейчас в топе естественность, а не постановочная гламурная картинка. Алгоритмы такое не любят. Вы же хотите охватов?
Я закрыла ежедневник. Медленно, с едва слышным шуршанием, убрала его в ту самую «неэстетичную» сумку.
Каждое мое движение было плавным, весомым. Я не спешила. Я наслаждалась моментом, как гурман наслаждается сложным десертом.
Они молчали. Их наглость казалась железобетонной броней, но рассыпалась от простого столкновения с реальностью.
Они привыкли считать взрослых «динозаврами», которые не знают, как включить интернет. А тут «динозавр» говорит на их языке. Только грамотнее.
Кто платит, тот и прав
Я встала. Поправила шарф. Девицы сидели, вжав головы в плечи, словно нашкодившие школьницы. Их лампа сиротливо светила в никуда.
Я подошла к барной стойке. Молоденький официант встретился со мной взглядом. Парень выглядел виноватым. Он видел всю сцену, но не решился вмешаться. Ему явно было стыдно за своих ровесниц.
— Счет, пожалуйста, — сказала я.
— Да, конечно, — он засуетился, пробивая мой американо.
— Нет, — я мягко остановила его руку.
— Посчитайте всё вместе. И мой кофе, и заказ за тем столиком.
Парень округлил глаза:
— За тем? Но они же...
— Считайте, — твердо повторила я.
Я достала карту. Небрежно приложила её к терминалу. Писк оплаты прозвучал как финальный гонг.
Девицы за столиком замерли. Они наблюдали за этой сценой, и до них начало доходить.
Если бы я начала кричать — они бы почувствовали себя жертвами. Если бы пожаловалась — бунтарками.
Но я платила за них. Я превращала их в детей, которых угощает добрая тётя. Просто потому, что у самих пока нет ни денег, ни понятия о приличиях.
— И еще, — громко сказала я официанту.
— Добавьте девушкам два круассана с собой. Им нужно добреть. А то от злости цвет лица портится, никакие фильтры не помогут.
Официант кивнул, сдерживая улыбку.
Я не стала ждать реакции. Не стала смотреть, как они краснеют — пятнами, некрасиво, сквозь плотный слой тонального крема. Я просто взяла свою сумку и пошла к выходу.
Спина у меня была прямая, шаг легкий.
Уже у двери я услышала растерянный шепот:
— Офигеть... Она что, и правда заплатила?
— Лен, выключи камеру. Это позор какой-то.
Я вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим.
В кармане пиликнул телефон — пришло уведомление от банка. Тысяча с лишним рублей. Недешево за чашку кофе. Но за хороший урок манер — цена вполне приемлемая.
Я улыбнулась своим мыслям, разблокировала экран и вызвала такси. Жизнь продолжалась. И в ней по-прежнему было место для тех, кто умеет не только казаться, но и быть.
А вы бы стали платить за хамок, чтобы их проучить? Или всё-таки нужно было устроить скандал и позвать администратора?
Подписывайтесь, если тоже считаете, что воспитание важнее трендов.