Воздух в монастыре на севере Таиланда был густым от утреннего тумана и запаха жасмина. Но для послушника Чайо он был густ от чего-то иного — от сомнения. Он пришёл сюда не по зову сердца, а спасаясь от мира: от провала в бизнесе, от долгов, от разочарования семьи. Сангха казалась тихой гаванью. Но его ум, как пойманная птица, бился о стены прошлого и тревоги о будущем.
Его учитель, старый монах Аджан По, казался высеченным из молчания. Однажды утром, вместо учения о Четырёх Благородных Истинах, он протянул Чайо спелую, тяжёлую тыкву.
— Возьми. Это твоё тело.
Чайо, смущённый, взял. Тыква была тёплой от солнца, твёрдой, полной жизни.
— Теперь иди и сиди с ним. Спрашивай: «Где было это тело за год до рождения? Где оно будет через год после смерти?». Возвращайся, когда поймёшь.
Неделю Чайо сидел в своей келии с тыквой. Он разглядывал её. Она начинала казаться ему живой. Он видел в её изгибах плечо, в плодоножке — пуповину. «Аничча», — шептал он буддийское «непостоянство». Но это было лишь слово.
На пятую ночь он проснулся от запаха гнили. Тыква, забытая в углу, проткнутая им нечаянно во время медитации, стремительно разлагалась. Её твёрдая плоть стала слизью, кожура сморщилась. Рой мух гудел над ней похоронную песню. Чайо чуть не вырвало. Он в ужасе выбежал из келии, но всюду нёс с собой этот сладковато-тошнотворный запах. Он был повсюду. Он был в нём.
В этот момент маранасати — памятование о смерти — перестало быть концепцией. Оно стало реальностью, проникшей через ноздри прямо в мозг. Этот процесс идёт во мне прямо сейчас, осенило его. Клетки отмирают. Кожа обновляется. Мозг, который мыслит эту мысль, уже не тот, что секунду назад. «Моё» тело — это не статичная статуя, а водопад из процессов распада и синтеза. И где-то впереди — не в абстрактном «когда-то», а с неотвратимостью рассвета — этот водопад достигнет устья и растворится в океане не-бытия.
Он пришёл к Аджану По, бледный, дрожащий.
— Она сгнила. Всё сгниёт.
Старый монах кивнул, его глаза были похожи на тихие озёра.
— Хорошо. Теперь ты знаешь о непостоянстве (аничча). Но знаешь ли ты о не-я (анатта)? Кто наблюдал за гниением? Кто чувствовал отвращение? Где находится этот наблюдатель? Ищи его. Ищи того, кто боится смерти.
И Чайо начал самую трудную охоту в своей жизни — охоту на собственное «я». В медитации, наблюдая за дыханием, он видел, как мысли о прошлом и страхи будущего возникают и исчезают сами по себе, как пузыри в воздухе. Где же тот постоянный хозяин, «Чайо»? Было лишь непрерывное потоковое видео переживаний, сцепленных цепью причин и следствий. Его личность, его драма, его долги — всё это было просто сложным, мимолётным узором в этом потоке.
Однажды на утренней медитации, когда первый луч солнца коснулся его лица, случилось не просветление, а тихое щелкание. Страх смерти, который был фоном всей его жизни, вдруг рассмотрели. Он увидел, что боится не небытия. Он боится, что прекратится история о «Чайо». Боится потерять персонажа в игре, в которую сам же и играл. Но если нет фиксированного «я», то что умирает? Умирает лишь история. Увядает иллюзия. Как сон, который кажется реальностью, пока не проснёшься.
Это не было радостным открытием. Это было огромным, тихим, пустым пространством. Но в этой пустоте не было ужаса. Было невероятное облегчение. Самсара — цикл страданий — держалась на отчаянной хватке за это призрачное «я». Отпустив хватку, он почувствовал, как тяжкий груз тревог и обид начал отваливаться кусками.
Теперь, глядя на восход, он видел не просто красоту. Он видел чудо непостоянства. Этот конкретный оттенок алого, эта игра облаков — никогда не повторятся. Они драгоценны потому, что мгновенны. И он сам, сидящий здесь, — такой же мгновенный, уникальный и драгоценный паттерн вселенной. Осознание смерти перестало быть мрачным memento mori. Оно стало источником острой, почти болезненной любви к настоящему моменту. К вкусу простого риса. К звуку монастырского гонга. К улыбке старого учителя.
Он не стал просветлённым архатом. Но он стал пробуждённым к жизни. Его практика больше не была бегством. Она стала осмысленным ответом на факт неизбежного конца. Зачем копить обиды? Они — яд для того, кто и так смертен. Зачем откладывать доброту? Завтра может не наступить для того, кто перед тобой.
Аджан По, увидев новый свет в его глазах, сказал напоследок:
— Теперь ты понял. Смерть — не разрушитель. Она — самый мудрый учитель. Она не говорит «ничего не имеет значения». Она шепчет: «Имеет значение только то, что имеет значение сейчас — твоя осознанность, твоё сострадание, твоё ненасилие. Всё остальное — пыль на ветру».
Чайо вышел за ворота монастыря. Не навсегда. Но он вышел, чтобы купить рис для общины. Он шёл по пыльной дороге, чувствуем под ногами каждый камешек. В воздухе висела пыль, золотая в косых лучах. Он смотрел на неё и улыбался. Эта пыль, эта дорога, это бьющееся в груди сердце — всё это было хрупким, мимолётным и бесконечно прекрасным. Потому что однажды этого не станет. И именно поэтому это стоило проживать полностью, без остатка, с открытым сердцем, готовым принять и радость, и боль, как часть одного великого, непостоянного, драгоценного целого. Он шёл, осознавая каждый шаг. Он шёл, помня о смерти. И поэтому он был, наконец, по-настоящему жив.