«Сегодня случился самый страшный день в моей жизни.
Тот, которого я боялась тридцать лет. И после того, как это страшное событие произошло, я была… счастлива».
Эту запись я сделала шесть лет назад. В тот день я отдала свою сумасшедшую сестру на пожизненное проживание в психиатрический дом.
Навсегда.
В этот же день я сняла с себя ответственность — не только за неё,
но и за маму, за ожидания близких, за чужие представления о том,
какой я должна быть.
Это было самое тяжёлое решение в моей жизни.
В своих глазах я предала не только сестру, но и родителей.
Особенно маму, которая верила, что после её смерти я понесу этот крест одна:
пожертвую мужем, детьми, жизнью — и буду жить ради сестры.
Я думала об этом решении почти всю жизнь. Если честно — лет тридцать из моих пятидесяти трёх. Я боялась этого дня больше, чем собственной смерти.
Когда всё закончилось, я вышла на улицу и вдруг поймала себя на странной мысли: я дышу. Просто дышу. Без напряжения. Без внутреннего крика:
«ты должна».
И от этого стало страшно.
Через три месяца моя сестра умрет. Но тогда, в тот день, я этого ещё не знала.
Я просто шла и чувствовала, как внутри меня опускается что-то тяжёлое, что я несла всю жизнь, даже не понимая — что именно. А потом проснулась вина.
Вина была со мной всегда, но тут расцвела пышным цветом. Вина — существо тихое. Она не кричит. Она подсовывает воспоминания.
Например, шоколадку. В детстве мы поделили шоколадку неправильно.
Я отломила себе кусок чуть больше. Совсем чуть-чуть. Но с орехами.
И почему-то именно это возвращается ко мне снова и снова, когда я думаю о сестре. Не её болезнь. тНе её приступы. А та шоколадка.
Потом всплывают фотографии — я тоже делила их не совсем честно. Я была старше и умела убедить сестру отдать мне те, что мне больше нравились.
Как будто заранее тренировалась забирать себе больше жизни.
А потом — молитвы. Детские, наивные. Я молилась не «за нас». Я молилась за себя. Как будто чувствовала: счастье — вещь редкая, и его может не хватить на всех.
Еще я ругаю себя за то, что расписывале ей университет, в котором так класно учиться и весело друдить. А они именно пытаясь там учиться и надорвала свою психику.
Когда сестре было восемнадцать и она начала сходить с ума, меня не было рядом.
Я была на другом конце страны. У меня был грудной ребёнок. Своя жизнь. Она писала мне письма. Одно из них было не письмо — крик.
Я его прочитала. Заплакала. И не приехала.
Это место в моей памяти не кричит. Оно холодное. Как плитка в больничном коридоре.
Потом я стала психологом. И это — самая злая ирония моей жизни.
Потому что даже тогда я не смогла ей помочь. Ни знания. Ни деньги. Ни любовь
не вылечили тяжёлую болезнь.
Когда умер папа, мама слегла. А сестра уже была давно тяжело больна.
В один момент на моей шее оказались два инвалида: мама и сумасшедшая сестра.
Соседи сначала говорили сочувственно:
— Ну ты же одна не потянешь…
— Надо их куда-то определять…
Я кивала. И тянула. Два года. Параллельно я тонула в долгах.
850 тысяч по кредиткам. Не потому что «жила красиво», а потому что содержала двух взрослых, которые не могли жить сами. Я стала болеть, муж сдал и пострел помогая мне. Сын был заброшен.
В какой-то момент стало ясно: дальше — либо мы, либо они.
Либо не жизнеспособное прошлое, либо будущее, дети и внки в жизнь которых я еще могла вложить остатки своих жизненных сил.
И тут мир перевернулся. Те же соседи вдруг заговорили иначе:
— В психушке она не выживет.
— Там они живут максимум три месяца.
— Там её угробят.
Я слышала. Даже верила. И всё равно сделала это, вопроеки надеждам умирающей мамы — потому что больше не могла.
И вот что страшно: соседи оказались правы.
Инфекция. Лекарства. Почки. Кома. Сестра ушла ночью.
Во сне.
А потом те же самые люди сказали другое:
— Фу…
— Сестру сдала…
Два года моей жизни — моих нервов, моих денег, моей крови —
никто не заметил. Заметили только финал. Так всегда бывает.
Но не их осуждения и даже не разочарования мамы я боялась, а себя.
Мама умерла еще через 3 месяца так и не узнав, что сестры уже нет
Со словами: "Ты же купишь Наташе домик. Она и тут не думала бо мне. Только о ней, о сестре.
Вина приходит не тогда, когда ты ошибаешься, а тогда, когда ты выбираешь жить.С тех пор во мне живёт правило, которого никто не писал,
но которое я соблюдаю строже любых законов:
если она не была счастлива — я не имею права.
Нельзя радоваться. Нельзя быть успешной.
Нельзя быть богатой. Нельзя быть здоровой.
Горе нельзя разделить, как шоколадку.
Можно только перестать есть шоколад вообще.
А теперь вопрос
Скажите честно: имеет ли человек право выбрать себя, если от этого кто-то не выжил?
Где заканчивается ответственность и начинается самоуничтожение?
Напишите не «как правильно». А как чувствуете.