У меня было два периода посещения бакинских парикмахерских: в детстве, когда я стригся в детской, что находилась в пассаже возле кинотеатра "Ветен", и уже будучи взрослым дядькой, тогда я посещал парикмахера-маштагинца на станции Разина. В подростковом возрасте и юности меня стриг отец, а потом я или отпускал косичку, или становился кечалом.
Во все периоды парикмахерские были особым местом для бакинцев. В них обсуждали новости, находили выходы на нужных людей, передавали сообщения или даже посылки. Это был своеобразный клуб, куда ходили только свои. Самые откровенные мужские разговоры и будоражащие воображение слухи, адреса "добрых" дам и места продажи дурманящих средств, пароли и явки — все это можно было услышать и узнать, если ты входил в круг своих.
Еще одна черта бакинских парикмахерских — часто они становились наследственными. За одним и тем же рабочим местом трудились поочередно дед, сын и внук. В такой же последовательности менялись и клиенты, которые становились почти родственниками.
Сегодня всего этого, скорее всего, уже нет. Мне, по крайней мере, не удалось приучить сына к парикмахерской, в которую я ходил последние тридцать лет. Молодежи сегодня нужны навороченные барбершопы, а в моей уже совсем старенькой парикмахерской до сих пор, чтобы помыть голову, надо опустить ее под кран. Благо, хоть теперь там есть горячая вода.
Рассказ ниже не мой и немного о другом, но он насыщен бакинской спецификой, поэтому я не мог его не выставить.
Улица Мирзы Фатали, о которой идет речь и где находилась парикмахерская, — это район Советской. До 1923 года носила название "Нижняя Тазапирская".
Зелёная дверь парикмахера Муршида
Маленькая парикмахерская Муршида не была просто местом, где стригут. Она была частью улицы Мирза Фатали — такой же привычной и необходимой, как хлебный магазин напротив или столб с трансформатором у угла. Досталась она ему по наследству: сначала дед, потом отец, потом он сам. И если закрыть глаза, можно было представить, как одни и те же стены видели разные эпохи, разные головы и разные судьбы.
Парикмахерская занимала первый этаж старого дома, сложенного ещё до войны. Второй этаж был жилым — там обитала семья мастера: сам Муршид, жена Самира и три дочки, шумные, как воробьи. С утра вниз спускались запахи домашнего завтрака, а к вечеру наверх поднимались ароматы одеколона, горячего железа и мыла.
Недавно Муршид решил, что его парикмахерской пора «выйти в люди». Он расширил окно — чтобы дневной свет ложился прямо на кресло, выкрасил дверь в густой зелёный цвет и собственноручно сделал вывеску. Долго возился, подбирая форму, потом вывел пожарно-красные буквы: «Берберхана».
Он стоял на тротуаре, смотрел и улыбался — как человек, который сделал что-то важное.
— Клянусь, Самира, — говорил он жене, — увидишь, клиенты будут липнуть, как мухи на ленту. Большое окно! Зелёная дверь! А вывеска?
— Мухи, Муршид, на другое летят, — устало ответила Самира. — Ты тут все цвета радуги собрал. Пошёл бы в центр, посмотрел, как люди делают.
— Ай гыз, ты, как твоя мать, обязательно что-нибудь вставишь поперёк. В центре свои клиенты, а у меня свои. Эту парикмахерскую весь Баку знает! Тут три поколения стригли людей. Кто только не сидел в этом кресле! Когда-то сам гочу Няджяфгулу! Я уже не говорю об Алиага Вахиде! Это не парикмахерская — музей! Я просто обновил ему лицо.
— Лицо?! — взорвалась Самира. — Ты тут хашхану устроил! Всю ночь запах хаша, днём — твой дешёвый одеколон. Я на девятом месяце, Муршид! Я уже не выдерживаю! А ты всё о сыне мечтаешь. Как я должна родить мальчика в таких условиях? Даже Аллах не захочет подарить тебе сына! Фу… опять этот запах!
Она толкнула дочек к выходу.
— О Аллах, чтобы провалились твои клиенты под землю!
— Агаз, так не говори! — крикнул он вслед. — Эта парикмахерская наш кормилец! Ты куда, ит гызы?
— К сестре! Перед родами хоть немного пожить по-человечески!
Дверь наверху захлопнулась. Внизу остались зелёная дверь, вывеска и Муршид, который упрямо верил: всё он делает правильно.
Хаш по утрам и мечта, которая не даёт покоя
На Мирза Фатали все знали: если ранним утром в нижней части окна появляется картонка с надписью «Тязя аяглары вар», значит, у Муршида готов хаш.
С пяти утра у дверей уже собирались люди — стояли, переминались, курили, приседали на корточки, как коты у ресторана. Внутри помещалось всего три стола — на двенадцать человек, но хаш брали и с собой, в кастрюлях, уносили домой, пока горячий.
После утреннего «пиршества» Муршид подметал пол, сдвигал столы, возвращал на место кресло. Потом протирал зеркало, раскладывал инструменты — ножницы, расчёски, бритвы. Вот тогда и начиналась его настоящая жизнь.
Он любил звук ножниц, любил, как они мелькают в воздухе, любил взгляд клиента, который не мог оторваться от его рук. Но была у него одна мечта, которая не давала покоя, — сын. Не просто ребёнок, а наследник, продолжение дела.
Самира снова беременна, и Муршид был уверен: на этот раз будет мальчик. Так уверен, что даже во сне разговаривал с покойным прадедом.
— Муршид, сынок, если будет мальчик, назовёшь его моим именем.
— Баба, как «если»? Ты там что, не видишь?
— Ты обещай, а я тут постараюсь.
Проснувшись, он ходил по парикмахерской, примеряя имя:
— Балагедеш… Балашка… Аде, зордур!
Он нажал на резиновый мячик одеколона, вдохнул густое облако.
— Бех-бех-бех… вот теперь можно открываться.
Перед дверью как обычно сидели мяхялля ушаглары.
— Ала, народ, что расселись тут, что, места больше нигде нет? Как будто дымовую шашку кинули, уходите отсюда, не отпугивайте посетителей.
— Муршид гагаш, разве с утра пораньше клиенты в парикмахерскую ходят? Это что, хлебный магазин?
— Люди перед работой бриться приходят!
— Мянёлюм, всё не так. С тех пор как изобрели электробритву, твоему утреннему алверу кирдык. Не сердись достум, я правду говорю.
Постепенно появились клиенты, настроение у Муршида стало «бомба кими». Ребята зашли поболтать — про «Нефтчи», Банишевского, плохие дороги на Советской, про Топпуша и сыгранную накануне свадьбу в соседнем дворе. Смех, пересуды, дворовые истории.
Пока не вбежал пацан:
— Дядя Муршид, Ильяс эми хочет стричься!
Все стихли разом.
— Политзанятие окончено, — сказал Муршид. — Элвис гагаш гялир.
Элвис Пресли и дядя Гриша
Ильяс, прозванный Элвисом, был фигурой особой. Его было видно издалека — по походке, по одежде, по запаху дорогого одеколона. Он поддерживал образ рок-н-рольщика, и этот образ работал на него.
Чем он занимался, никто толком не знал, но при нём всегда были деньги. Его не любили и не уважали — его остерегались. Даже участковый, Гусейн киши, увидев Элвиса, исчезал в первом попавшемся переулке.
— Вай-вай, Муршид, что за запахи? — скривился Элвис. — Как будто северный ветер сумгаитскую вонь пригнал. Выгоняй эту шантрапу, угар тебя убьёт.
— Как стричь?
— Как всегда. Но сначала налей.
Коньяк, лимон — Муршид подавал, как его учили.
— Муршид, если хочешь, можешь налить и себе.
— Брат, я, как ты, не могу пить, я пью залпом. Но сейчас мне нельзя, день только начался.
— Ты пьешь, как рабоче-крестьянский вариант, а надо пить, как аристократ, гёзю тох (как сытый человек). Так пьют за границей.
Элвис говорил о «Мерседесе» у иранского посольства, о том, как одна машина может превратить Коммунистическую улицу в Капиталистическую.
И вдруг — крик с улицы, такой, что разговор оборвался на полуслове:
— Ара, Дядя Гриша умер! Помогите, кёмек эдин!
Когда они выбежали, первое, что бросилось в глаза, — столб. А на нём, головой вниз, как летучая мышь, висел дядя Гриша.
Гришу знала вся мяхялля. Мастеровой мужик, электрик от бога. В его дом сходились провода со всей улицы. Если на Мирза Фатали отключали свет, а по телевизору шёл футбол, народ бежал к Грише. Тётя Зина встречала толпу криком:
— Вашу мать! Тихо! Всем хватит места! Кому чай, кому водки?
Единственный их сын погиб на Даманском. После этого вся мяхялля считала своим долгом помогать старикам.
А теперь Гриша висел на столбе. Лицо серое, руки обмякшие, тело неестественно выгнуто. Воздух будто загустел.
Ребята полезли на крышу, кто-то кричал, кто-то молился. С трудом старика сняли и положили на асфальт. Он не дышал.
— А ну, гагаши, — скомандовал Элвис, — бегите, у кого телефон есть, звоните в Скорую!
Он наклонился к Грише, попытался открыть ему рот, но зубы были сжаты.
— Дайте нож!
Ножей оказалось сразу несколько. Элвис взял один, раздвинул зубы, крикнул Муршиду:
— Держи!
Язык Гриши запал в горло — от удара током. Элвис полез рукой, вытащил язык, и они начали по очереди делать массаж сердца и искусственное дыхание.
— Родимые, спасите моего Гришу! — кричала тётя Зина.
Секунды тянулись вечностью. И вдруг Гриша закашлялся, дёрнулся, открыл глаза.
— Ты чего делаешь, сукин сын? — прохрипел он.
— Тебя спасаю, ненаглядный.
Люди засмеялись — сначала нервно, потом громче. Кто-то перекрестился, кто-то вытер слёзы. Муршид поднял Гришу и понёс домой.
Скорая приехала позже.
С этого дня Элвис стал не просто известным — он стал легендой Мирза Фатали.