РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Весна в тот год выдалась поздней и нерешительной.
Снег сошёл грязными, проплёванными землёй островками, обнажив промёрзшую, неподатливую почву. Григорий встречал её с привычным, выверенным годами ритмом: чинил борону, готовил семена, выхаживал Ворона после долгой зимней стужи. Тоска, та самая ворона, сидела на плече тихо, став частью пейзажа его души. Он уже не боролся с ней — они сосуществовали.
Именно в такое хмурое, предвесеннее утро к нему зашли Федот с Анфисой.
Не по делу, а как бы мимоходом, но Григорий, научившийся читать за тишиной хуторян истинные мотивы, сразу насторожился.
— Печку протапливаю, садись, — буркнул он, отодвигая со стола стружку.
Анфиса, бойкая и говорливая, сразу занялась своим делом: поставила на стол горшок с чем-то парным, принялась расставлять миски.
— Не отказывайся, Гриша, щец с говядинкой. Вижу, опять на одном хлебе да картошке сидишь.
Мужик — он без мяса, как без подковы конь.
Федот молча уселся на лавку, закуривая самокрутку. Пыхтел, смотрел в окно на скукожившуюся землю.
— Весна не спешит, — наконец произнёс он.
— Ничего, догорится, — отозвался Григорий, принимая от Анфисы миску.
Ели молча, чинно. Потом Анфиса, вытирая руки об фартук, не выдержала:
— Григорий, у нас к тебе разговор есть. Дело, можно сказать, житейское.
Он поднял на неё взгляд. «Вот и началось», — подумал он.
— Какое дело?
— Видим мы, как ты живёшь, — заговорил Федот, вступая по-мужски. — Дом — полная чаша, хозяйство в порядке, себя не жалеешь. Всё правильно. Одно неладно. Один ты. Совсем.
Григорий почувствовал, как по спине пробежал холодок раздражения.
— Привык.
— Привыкнуть можно ко всему.
К холоду, к голоду, к болезни, — мягко, но настойчиво сказала Анфиса.
— Только надо ли? Тебе-то сколько? Сорок? Мужик в расцвете. Земля у тебя просит наследника, а дом — хозяйки.
Не для похоти говорю, — она махнула рукой, отмахиваясь от возможного намёка на историю с Матрёной, о которой, Григорий был уверен, все давно всё знали. — Для жизни. Чтобы не одному с тоской этой... вороньей... бороться.
Он хотел резко оборвать, сказать, чтобы не лезли не в своё дело.
Но что-то в их лицах — не праздное любопытство, а искренняя, простая забота — остановило его.
— И что вы предлагаете?
В город ехать, невест искать? — спросил он с горькой усмешкой.
— Зачем в город? — оживилась Анфиса. — У нас тут, в соседнем селе, Крутце, девушка есть. Сирота. Живёт одна в родительской избе. Есения звать.
— Двадцать лет ей, — добавил Федот. — Родителей ещё подростком схоронила. От тифа. С тех пор одна бьётся. Землю обрабатывает, скотину держит. Сильная.
— И красивая, — вступила Анфиса, и её глаза загорелись тем особым, женским огнём, с которым говорят о чужих судьбах.
— Стройная, как тростинка. Волосы — тёмные, до пояса коса. А глаза... Глаза, Гриша, фиалковые. Тёмно-синие, с такой глубиной, будто в них вся её печаль собралась.
— В чём же дело? — спросил Григорий, всё больше чувствуя себя участником какого-то странного, нелепого спектакля.
— Если всё так чудесно, замуж ещё не вышла?
Тут Федот и Анфиса переглянулись. Радость в их глазах померкла, сменившись на озабоченность.
— В том-то и беда, — тихо сказала Анфиса.
— Девочка... она мужчин боится. Не доверяет. После родителей какие-то дальние родственники пытались её прибрать к рукам, хозяйство отнять. Обманом, угрозами.
Она отбилась. Но с тех пор... Никого близко не подпускает. Словно ёжик. Колючая. На работу в артель не ходит, живёт отшельницей. И смотрит на всех мужиков... как на волков.
— И вы хотите меня, такого, к ней подвести? — Григорий даже усмехнулся.
— Я ж не жених с повинной. Да и она, слышу, не невеста.
— Не подвести, — поправил Федот. — Помочь. И ей, и тебе.
Ты человек незлой. Не будешь насильно таскать, сладкие речи разводить. Ты... ты спокойный. Твёрдый. Может, её твоя тишина не спугнёт. А тебе... тебе нужен кто-то, о ком думать не с тоской, а с заботой. Хоть попробовать.
Григорий долго молчал.
Мысль казалась абсурдной. Сводить двух одиноких, раненых зверей в одну клетку и надеяться, что они согреют друг друга.
Но в глубине души, в той самой ледяной пустоте, что всё ещё зияла внутри, что-то дрогнуло. Не надежда. Скорее усталое любопытство.
И странная жалость к этой незнакомой девочке с фиалковыми глазами, которая, как и он, сражалась с миром в одиночку.
— И как вы это себе представляете? — наконец спросил он.
— Просто, — сказала Анфиса, и её лицо снова озарилось улыбкой. — Помочь надо.
У неё забор совсем завалился с северной стороны. Ты мастер на такие дела. Приедем мы с Федотом, представим тебя как соседа, который за работой проезжал, да вызвался помочь.
Ты поработаешь. Поговорите, если заговорит. Не заговорит — и ладно. Как будто так и надо.
Григорий вздохнул. Посмотрел в окно, где по грязному снегу уже бежали первые, робкие ручьи.
— Ладно, — сказал он глухо. — Попробуем. Только без ваших там... ужимок. По-честному.
Дорога в Крутец вела через перелесок и покосившийся мост. Григорий ехал на своей телеге, чувствуя себя глупо и неловко. Рядом, на облучке, сидел Федот, позади — Анфиса, принаряженная в новый платок. Она всю дорогу наставляла:
— Ты, Гриша, не смотри на неё пристально. Глаза в сторону. И говори мало. Она слова-то, может, и не сразу поймёт, зато по голосу человека слышит.
Изба Енисении стояла на отшибе, на самом краю села, у самого леса. Небольшая, почерневшая от времени, но опрятная.
Дым из трубы вился тонкой, аккуратной струйкой. И правда, забор с одной стороны лежал почти плашмя, подгрызенный сыростью и годами.
Когда телега подъехала к калитке, из-за угла избы показалась она.
Григорий замер. Анфиса не соврала. Девушка была и вправду мала ростом, хрупка, будто сделанная из тонкого стекла.
Темная, тяжелая коса лежала на плече, как плеть. Лицо — бледное, с четкими, почти детскими чертами.
Но когда она подняла глаза, Григорий почувствовал, как что-то сжалось у него внутри.
Глаза. Они были не просто синими. Они были темными, глубокими, как лесные озера в сумерках, и в них светился такой настороженный, животный страх, что стало не по себе.
— Есения, здравствуй! — бодро крикнула Анфиса, слезая с телеги. — Гостей к тебе привезла! Видишь, забор твой совсем беда. А это Григорий Иванович, сосед наш с хутора. Плотник отменный. Проезжали мимо, он и вызвался поправить. Мужикам дело — на час.
Енисения не ответила.
Она стояла, прижавшись спиной к стене избы, и смотрела на Григория. Не на Анфису, не на Федота — именно на него.
Её взгляд скользнул по его лицу, по широким плечам, по рабочим рукам, и в нём не было ничего, кроме чистого, немого ужаса. Она сжалась, будто готовясь к удару.
— Здравствуй, — хрипло сказал Григорий, снимая картуз. Он старался сделать голос как можно тише, бесцветнее. — Если помешаю, я могу и...
— Ничего ты не помешаешь, — перебил Федот, уже доставая инструмент из телеги.
— Работа есть работа. Есения, ты не стесняйся, иди по своим делам. Мы тут.
Девушка молча кивнула, один раз, резко, и скрылась в сенях. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.
«Дураки мы, — подумал Григорий с горьким сожалением. — Напугали зверька».
Однако отступать было некуда.
Он взял топор и пошёл к заваленному забору. Работа была простая, почти механическая: выкопать старые столбы, поставить новые, приколотить жерди.
Он погрузился в неё, стараясь не смотреть на избу, не думать о тех фиалковых глазах, что смотрели, наверное, на него сейчас из-за занавески.
Прошло около часа. Дверь скрипнула. На крыльцо вышла Енисения. В руках она несла глиняный кувшин и деревянную кружку.
Не подходя близко, она поставила кувшин на край крыльца и отступила на два шага.
— Вода... свежая, — произнесла она. Голос у неё был тихий, робкий для девушки, и слегка дрожал.
— Спасибо, — сказал Григорий, не прерывая работы. — Попозже.
Она постояла ещё мгновение, затем так же молча исчезла в избе.
В перерыве он подошел, зачерпнул воды. Она была ледяной, вкусной, с привкусом колодца и глины.
— Ну как? — шепотом спросила Анфиса, подойдя к нему с видом заговорщика.
— Как видишь. Не пристрелила пока, — буркнул Григорий.
— И то хорошо. Воду-то вынесла. Для неё это много.
К вечеру основная работа была сделана.
Забор стоял ровно и крепко. Григорий собирал инструмент, когда дверь снова открылась. Есения вышла, на этот раз держа в руках небольшой, завязанный в чистую тряпицу узелок.
— Хлеб, — сказала она, по-прежнему не подходя ближе. — И яиц. За работу.
Григорий посмотрел на узелок, потом на её лицо.
Страх в её глазах не исчез, но теперь в нём проскальзывала какая-то неуверенная, осторожная решимость. Долг оплатить.
— Не за что, — сказал он. — Соседи же.
— Бери, — она сделала шаг вперёд и протянула узелок. Её рука была тонкой, с длинными пальцами, но ладонь покрыта грубыми мозолями. Рука работяги. — Иначе... иначе неловко.
Он взял. Их пальцы не соприкоснулись.
— Спасибо.
Она кивнула и, обернувшись, ушла, не прощаясь. На пороге остановилась, не поворачивая головы:
— Забор... крепкий. Спасибо.
И скрылась внутри.
На обратном пути Анфиса не умолкала:
— Видал? Говорила же! Контакт! Она тебе слово сказала! И хлеб дала! У неё это целый подвиг!
Григорий молчал. Он смотрел на темнеющий перелесок и думал не о «контакте», а о той дрожи в её голосе.
О том, как она стояла, прижавшись к стене, готовая в любой момент броситься наутек.
И в его душе, рядом с привычной усталостью, шевельнулось что-то новое — не любовь, не надежда, а острое, почти болезненное чувство ответственности. И желание, странное и нелепое, чтобы этот испуг в её фиалковых глазах хоть немного угас.
Прошло несколько дней, но образ девушки с фиалковыми глазами не отпускал Григория.
Он ловил себя на том, что во время работы — будь то посевная подготовка или починка саней — его мысли возвращались к той хрупкой фигурке у стены избы, к дрожи в её низком голосе. Это было не то чувство, что он испытывал к Дарье в молодости — страстное, всепоглощающее.
И уж точно не та грязная жалость, что связала его с Матрёной. Это было что-то новое — тихое, щемящее участие, смешанное с острым, почти отцовским желанием оградить её от всего жестокого в этом мире.
Он боялся. Боялся не её колючести или страха, а того, что своим неловким движением, грубым словом или даже просто нескромным взглядом он подтвердит все её худшие ожидания от мужчин. Что он станет для неё ещё одним волком у порога. Эта мысль была невыносима.
Федот зашёл как-то под вечер, будто случайно.
— Ну что, как дела с забором соседским? — спросил он, садясь на завалинку и доставая табак.
— Стоит забор, — коротко ответил Григорий.
— Была мысль... — Федот медленно набивал трубку, выбирая слова. — У той Есении , слышал, печь начинает подсыпаться.
Дымоход, говорят, плохо тянет. Девке одной с такой бедой не справиться. Печник из уездного — золотой, да и не поедет он за тридевять земель к одной сиротке.
Григорий молча смотрел на закат.
Он понял намёк. И снова это странное чувство — желание поехать и холодный страх спугнуть её.
— Она впустит? — наконец спросил он.
— Не знаю, — честно признался Федот. — Но если не впустит — и ладно.
Ты предложишь. С места не сдвинешься, пока не согласится. Терпения у тебя хватит.
На следующее утро Григорий запряг Ворона. Не взял телегу — только инструменты в мешке закинул на спину коня.
Ехал медленно, будто на смотрины, хотя сам себе в этом не признавался.
Енисения была во дворе, рубила мелкие щепы для растопки.
Увидев всадника на тропе, она замерла с топором в руке, словно окаменела. Но не бросилась бежать. Стояла, ждала, вся — вопросительный знак и напряжённая струна.
Григорий остановился у калитки, не слезая с коня. Снял картуз.
— Доброго здоровья, Есения .
— Здравствуйте, — ответила она, опуская топор. Голос был ровнее, чем в прошлый раз. Но глаза по-прежнему смотрели настороженно.
— Слышал от людей, печь у вас беспокоит.
Дымоход, говорят. Я немного в этом разбираюсь. Если позволите — посмотрю.
Она молчала, перебирая пальцами ручку топора. Молчание затянулось. Григорий не торопил, смотрел куда-то поверх её головы, на дымок из трубы. Он был готов к отказу.
— А... а что нужно делать? — наконец спросила она.
— Осмотреть сначала. Потом, может, почистить, кирпич где подправить. День работы, не больше.
— Денег у меня нет, чтобы платить, — быстро, выпалила она, и в её глазах мелькнула знакомая Григорию по себе гордость нищего, не желающего милостыни.
— Я и не за деньги, — спокойно сказал он.
— За соседскую услугу. Вы мне хлебом и яйцами заплатили в прошлый раз. Хватит.
Она снова задумалась, кусая нижнюю губу. Потом кивнула, один резкий кивок.
— Ладно. Смотрите.
Он слез с коня, привязал Ворона к новому забору, снял мешок с инструментами.
Проходя мимо, почувствовал, как она инстинктивно отшагнула, увеличивая дистанцию. Как дикое животное, допускающее на свою территорию, но готовое в любой момент отпрыгнуть.
В избе было чисто, бедно и очень пусто.
Чувствовалось, что здесь живёт одинокий человек. Но не было запустения — был строгий порядок. Пахло хлебом, сушёной травой и старой древесиной.
Печь и правда была проблемная. Кирпич местами крошился, в заслонке щель.
— Нужно чистить и перекладывать здесь, — сказал Григорий, показывая на проблемное место.
— И глины нужно, свежей. У вас где-нибудь тут жирная земля есть?
— У ручья, в ложбинке, — тихо отозвалась она, стоя у порога, будто не решаясь войти полностью.
— Покажете?
Они пошли к ручью молча.
Она шла в двух шагах впереди, не оборачиваясь. Нашла место, показала молча.
Григорий накопал глины, сложил в ведро, которое она принесла, словно угадав его потребность.
Работа закипела.
Он разобрал часть трубы, тщательно выскреб сажу, начал аккуратно перекладывать кирпичи на свежем глиняном растворе.
Работа была тонкая, требовавшая сосредоточенности. Он погрузился в неё, забыв на время о своей спутнице.
Забыл, но чувствовал её присутствие. Она не ушла. Сначала стояла у двери, потом, постепенно, стала перемещаться по избе, занимаясь своими делами: перебрала лук в связке, подмела уже чистый пол, поставила чугунок в печь — ту часть, что ещё работала. Делала всё тихо, почти бесшумно.
Он работал молча.
Только изредка просил что-то подать: «Кирпич», «Воды в глину», «Мастерок». Она выполняла быстро, без слов, стараясь не касаться его пальцев.
В полдень она вышла и вернулась с двумя мисками на подносе. Простая тюря — хлеб, лук, квас.
— Пообедать, — сказала она, ставя поднос на лавку вдали от него.
— Спасибо, — он отложил инструмент, вытер руки о тряпку.
Ели в тишине, разделённые пространством горницы.
Он чувствовал, как она украдкой наблюдает за ним. Не со страхом уже, а с любопытством. Как смотрит на незнакомое, но неопасное животное.
— Вы один всегда работаете? — неожиданно спросила она. Первый вопрос от неё.
— Да, — ответил Григорий. — Привык.
— И не страшно? Одному?
Он посмотрел на неё. Она не смотрела на него, ковыряла ложкой в миске.
— Сначала страшно, — честно сказал он. — Потом привыкаешь. А потом и страшно, и привычно одновременно.
Она кивнула, будто поняла что-то очень важное.
— У меня тоже так, — прошептала она.
После обеда работа пошла быстрее. К вечеру печь была готова.
Григорий затопил её для пробного протапливания. Огонь занялся ровно, дым пошёл в трубу, как положено, не выбиваясь в избу.
— Вот, — сказал он, отходя от печи и собирая инструменты.
— Теперь тянуть будет. Топите аккуратно, дайте глине как следует просохнуть пару дней.
Она стояла, глядя на ровное пламя в топке.
Отблески огня играли в её фиалковых глазах, и в них впервые появилось что-то, кроме страха. Удивление. Благодарность.
— Спасибо вам, Григорий Иваныч, — сказала она четко, по имени-отчеству, как принято уважительно обращаться к старшим.
Звучало это немного странно от неё, но трогательно.
— Не за что, — он почувствовал неловкость от этой благодарности. — Теперь ваша очередь.
Она нахмурилась, не поняв.
— Моя?
— Да. У меня на хуторе банька есть. Конёк на крыше просел, доски подгнили.
Самому и неловко, и некогда править. Мужик я одинокий, как вы верно заметили. Не поможете? Руки у вас, вижу, рабочие. Да и глаз женский — он на косые углы зорче.
Он произнёс это как можно более буднично, деловито, скрывая за этим простым предложением целую бурю сомнений и надежд.
Страх спугнуть её был сильнее всего. Но и желание увидеть её снова, дать ей почувствовать себя не должницей, а полезной, нужной — было ещё сильнее.
Есения смотрела на него широко открытыми глазами.
В них шла внутренняя борьба. Страх выйти за пределы своей маленькой, охраняемой территории. И зарождающееся доверие к этому молчаливому, несуетливому мужчине, который ничего не требовал, не лез с расспросами, а просто делал дело и говорил прямо.
— Я... я не очень с топором, — наконец сказала она, опуская глаза.
— Я с топором. А вы — с гвоздями да с уровнем поможете. Подать, подержать. Работа найдётся.
Она долго молчала, глядя на свои заскорузлые ладони. Потом подняла на него взгляд. И в глубине тех фиалковых озёр что-то дрогнуло, отступило.
— Когда? — тихо спросила она.
— Как вам удобно. Завтра? Послезавтра?
— Послезавтра, — быстро сказала она, будто боясь, что передумает. — Утром.
— Ладно, — кивнул Григорий, надевая картуз. — Я заеду.
Он вышел, сел на Ворона. Она вышла проводить на крыльцо, стояла, обняв себя за плечи от вечернего холода.
— Есения , — окликнул он её, уже тронув коня.
Она вздрогнула, снова насторожившись.
— Не бойтесь, — сказал он мягко, глядя куда-то мимо неё, на темнеющий лес.
— Я вас не трону. Слово даю.
И, не дожидаясь ответа, поехал шагом по тропе.
Сердце его билось странно и гулко. Он не оборачивался, но знал — чувствовал кожей спины — что она стоит и смотрит ему вслед.
Уже без ужаса. С задумчивым, новым, ещё не понятным ей самой чувством.
А в его душе, рядом с привычной вороной, села на сук ещё одна птица — маленькая, пугливая, с фиалковыми глазами. И он боялся до смерти сделать любое резкое движение, чтобы не вспугнуть её навсегда.
Два дня пролетели в странном, тревожном ожидании. Григорий, обычно такой методичный и спокойный в своих одиноких трудах, вдруг обнаружил, что суетится по дому, будто ждёт не работницу, а важнейшую в своей жизни инспекцию.
Он вымел баню дочиста, хотя там и так было прибрано. Вынес и перебрал все старые, ненужные вещи, скопившиеся в углу.
Проверил и сложил в ящик инструменты, разложив их по порядку: топоры, пилы, молотки, гвозди разных калибров. Даже привёз свежего сена для Ворона, будто и конь должен был выглядеть презентабельно.
«Что за ерунда, — корил он себя, с силой вгоняя новый кол для коновязи. — Девчонка, сирота. Приедет, поработает, уедет. И всё».
Но внутренняя дрожь не унималась. Это был страх иного порядка.
Не тот, что был перед лицом врага или в ожидании удара судьбы. Это был страх испортить что-то хрупкое и чистое, что само, неведомо как, появилось на его пороге. Он мысленно прокручивал возможные сценарии, подыскивал самые простые, нейтральные фразы, репетировал движения, чтобы они были плавными и нерезкими.
Утро в день её приезда выдалось ясным и прохладным.
Григорий встал на заре, затопил печь, вскипятил самовар. Поставил на стол глиняный горшок со сметаной, нарезал хлеб, достал из погреба последние мочёные яблоки. «Чтобы перекусить было», — убеждал он себя, хотя обычно обходился в обед куском сала с луком.
Он услышал её раньше, чем увидел. Лёгкий скрип тележных колёс по мёрзлой колее.
Вышел на крыльцо. Она ехала на небольшой, потертой тележке, запряжённой неказистой, но крепкой гнедой кобылой. Сама сидела прямо, в том же тёмном, простом платье, сверху накинута старенькая, но чистая шаль. Коса, как и в прошлый раз, лежала тяжёлым жгутом на груди.
Остановилась у калитки, не слезая. Взгляд её метнулся к нему, потом скользнул по двору, по дому, будто оценивая обстановку.
— Здравствуйте, — сказал Григорий, спускаясь со ступенек.
— Здравствуйте, — ответила она, наконец слезая с телеги и привязывая лошадь к столбу. — Я... как договорились.
— Как договорились, — кивнул он. — Коня напоить нужно? В колодец за углом.
— Я сама, потом, — быстро сказала она, избегая предложения помощи. — Работа где?
— Баня вот там, — он показал рукой на небольшой сруб под старой берёзой. — Конёк просел, сгнили балки под ним. Нужно разобрать часть кровли, подпереть, новые балки положить.
Она посмотрела на баню, оценивающе, как настоящий мастер. Кивнула.
— Ладно. Что делать?
Он понял, что долгие разговоры и уговоры ей не нужны. Нужно дело.
— Сначала помост нужно сделать, чтобы лезть было удобно.
Держите, — он осторожно, за середину, протянул ей две длинные, крепкие жерди.
Она взяла их, пальцы её уверенно обхватили дерево. Никакого страха перед инструментом, только сосредоточенность.
Работа закипела. Григорий, забравшись на крышу, аккуратно снимал старые, сгнившие доски. Есения внизу принимала их, аккуратно складывала в сторону, подавала ему новые, предварительно отмеренные по длине. Они почти не разговаривали. Только короткие, деловые реплики:
— Молоток.
— Держите.
— Эту доску нужно укоротить на палец.
— Сейчас.
Но в этой молчаливой совместной работе рождался свой, особый ритм. Он улавливал её движения по звуку шагов, по тени, мелькавшей внизу. Она, казалось, начинала предугадывать, какой инструмент ему понадобится следующим, и уже протягивала его, едва он собирался попросить.
Один раз, когда он потянулся за тяжёлой балкой, она, не сказав ни слова, встала с другого конца и помогла снять её и опустить на землю.
Их взгляды встретились на мгновение над грузом дерева. В её глазах не было страха, только напряжение от усилия и полная поглощённость задачей. Он кивнул ей в знак благодарности. Она в ответ лишь чуть скосила глаза, что могло быть принято за короткое, едва уловимое согласие.
К полудню основная часть разбора была закончена. Проблемные балки обнажились, и стало ясно, что работы больше, чем он предполагал.
— Нужно в лес, за сосной, — сказал Григорий, спускаясь по приставной лестнице. — У меня на скорую руку подходящего леса нет. Поедем?
Она на мгновение замерла. Поехать с ним, в лес, вдвоём... Он увидел, как в её фиалковых глазах снова мелькнула старая тень недоверия.
— Можно я здесь подожду? — тихо, но твёрдо спросила она. — Коня своего я могу дать, она потянет.
Он понял. Граница была обозначена чётко.
— Хорошо, — согласился он. — Я на Вороне быстро. Вы тут, если что... самовар в доме, хлеб на столе.
Он уехал, оставив её одну во дворе. Возвращался с двумя крепкими сосновыми плахами быстрее, чем планировал, подгоняемый смутным беспокойством. А вдруг она уедет? А вдруг испугалась чего?
Но она была на месте.
Не в доме, а во дворе. Сидела на перевёрнутом корыте недалеко от своей лошади и... кормила с руки воробьёв. Горстку зерна, должно быть, нашла в кармане.
Сидела неподвижно, и птицы, привыкшие, видимо, к её тишине, смело клевали у её самых ног. Лицо её в этот момент было совершенно другим — не напряжённым, не испуганным. Задумчивым и мягким. Почти детским.
Он остановил коня, не решаясь нарушить эту картину.
Но она услышала стук копыт, вздрогнула, и мгновенно её лицо снова стало настороженным и закрытым. Воробьи с шумом взметнулись вверх.
— Нашёл, — сказал он просто, слезая с телеги.
— Хорошие балки, — заметила она, подходя и профессионально щупая древесину. — Смолистые, прочные.
Они снова погрузились в работу. Теперь задача была сложнее — нужно было точно подогнать новые балки, укрепить их, восстановить обрешётку.
Григорий работал наверху, она внизу, готовя материал, подавая, поддерживая. Иногда он ловил её взгляд, устремлённый на его работу, внимательный и оценивающий. Она училась. Впитывала каждое движение.
Когда солнце начало клониться к лесу, основное было сделано. Новая кровля лежала ровно, конёк стоял прочно.
— Осталось щели законопатить мхом да дранку положить, — сказал Григорий, вытирая пот со лба. — Но это я сам, потом.
Она кивнула, смотря на результат их труда. На её лице, в уголках губ, дрогнуло что-то. Не улыбка, но её далёкий, едва уловимый отблеск.
— Крепко получилось, — произнесла она.
— Вместе — да, — сказал он и, спустившись, почувствовал внезапную пустоту.
Работа закончена. Повода оставаться у неё больше нет. — Спасибо вам, Есения . Большая помощь.
Она потупила взгляд, снова перебирая мозолистые пальцы.
— Я должна вам... за печь.
— Ничего не должны. Рассчитались.
Наступила неловкая пауза. Вечерело. Ей нужно было собираться в обратный путь.
— Заходите в дом, — неожиданно для себя предложил он. — Самовар, наверное, ещё тёплый. Отогреетесь перед дорогой.
Она снова заколебалась.
Войти в его дом... Это был новый рубеж. Но день, проведённый в совместном, молчаливом труде, сделал своё дело. Страх отступил, уступив место усталости и зарождающемуся любопытству.
— Ненадолго, — тихо согласилась она.
Войдя в горницу, она остановилась у порога, оглядываясь.
Её взгляд скользнул по лавкам, по столу, по иконам в красном углу, по аккуратно сложенным на полке инструментам. Вид чистоты, порядка и какого-то сурового, мужского уюта, видимо, произвёл на неё впечатление.
— Садитесь, — сказал Григорий, раздувая самовар.
Она осторожно присела на край лавки, держась прямо. Он налил чаю в две жестяные кружки, поставил перед ней горшок со сметаной, хлеб.
— Угощайтесь.
Она взяла кружку двумя руками, согревая ладони.
Пили молча. Григорий не знал, о чём говорить. Боялся любого вопроса, который мог бы показаться ей вторжением.
— У вас... тихо, — наконец сказала она, нарушая тишину.
— Да. Привык.
— И много книг, — она кивнула в сторону полки, где действительно стояло несколько потрёпанных томов — наследство от отца, да пара купленных когда-то на ярмарке.
— Мало. Да и читаю редко. Глаза устают.
— Я... я люблю, когда читают вслух, — вдруг проговорилась она, и тут же смутилась, будто выдала чужую тайну. — Родители, бывало, читали. По вечерам.
Григорий посмотрел на неё. В её глазах, прищуренных от пара, поднимающегося от чая, мелькнула такая тоска по тому, утраченному миру, что у него сжалось сердце.
— Может, как-нибудь... — начал он неуверенно, но не закончил, испугавшись, что это прозвучит как слишком личное предложение.
Она ничего не ответила, только допила чай и встала.
— Мне пора. Дорога дальняя.
— Проводить? — спросил он, тоже поднимаясь.
— Не надо, — быстро сказала она, но потом, видя, как он замер, смягчилась: — Сама справлюсь. Спасибо за чай. И... за работу.
Она накинула шаль и вышла. Он стоял в дверях, смотрел, как она ловко запрягает свою кобылу, вскакивает на телегу, берёт вожжи.
— Есения ! — снова окликнул он её, как и в прошлый раз.
Она обернулась. В последних лучах солнца её фиалковые глаза казались почти прозрачными.
— Заходите... если что по хозяйству нужно. Или... если просто. — Он с трудом выдавил из себя эти слова.
Она смотрела на него долго и пристально. Потом медленно кивнула.
— Вы тоже. Если баню доделывать будете... я могу помочь с дранкой. У меня ровно получается.
И, не дожидаясь ответа, тронула лошадь. Телега скрипя покатила по дороге к лесу.
Григорий стоял до тех пор, пока она не скрылась из виду, и ещё долго после, пока не стемнело окончательно.
В груди у него было непривычно тепло и тревожно. Он не обманывал себя — до доверия было ещё далеко. Но сегодня между ними проложилась первая, очень тонкая и очень прочная нить — нить общего дела, понимания без лишних слов.
И он знал, что будет беречь эту нить как зеницу ока. Потому что в свете этих фиалковых глаз, постепенно теряющих страх, он впервые за долгие годы увидел не просто отражение собственного одиночества, а возможный, очень хрупкий, выход из него.
. Продолжение следует.
Глава 4