Начало рассказа
Глава 2. Соль на губах
Утро в Пожнях не наступало — оно просачивалось сквозь щели в рассохшихся рамах, серое, как пыльный холст. Марина сидела на краю кровати, поджав пальцы ног. Пол в доме матери был ледяным, несмотря на то что печь с вечера протопили на совесть. Ветка ольхи на подушке Алеши уже подсохла, съежилась, напоминая теперь чей-то скрюченный темный палец.
Марина долго смотрела на нее, не решаясь коснуться. В голове навязчиво крутились слова сына про «дядю», который приходил ночью. Она аккуратно, стараясь не разбудить Алешку, подцепила ветку и кинула её в печку. Пламя неохотно лизнуло сырую древесину, и в комнате на миг стало тяжелее дышать.
— Мам, а ты зачем её сожгла-то? — Алеша сел в колыбели. Глаза его были сухими, ясными, будто он и не спал вовсе.
— Да мусор это, сынок. Ветер занес, поди, — Марина постаралась придать голосу уверенности, хотя в груди всё натянулось, как струна. — Ты давай-ка, вставай. Мы сейчас умоемся и в медпункт сходим. Тебя тетя врач посмотрит, послушает. Чай, простыл ты вчера на пароме, вот и чудится всякое.
Мальчик послушно слез на пол, но движения его были странными — какими-то слишком плавными, бесшумными. Он подошел к окну и прислонился лбом к стеклу.
— Нет, мам. Не простыл я. Просто Пожни меня узнали. Дескать, свой пришел, родной. Только я теперь прозрачный, вишь?
Он протянул руку, и Марина, похолодев, увидела, как сквозь детскую ладошку едва заметно проступает рисунок подоконника. Она зажмурилась, тряхнула головой — наваждение исчезло. Перед ней стоял обычный ребенок, разве что бледный чересчур, с синими тенями под глазами.
— Ну, будет, будет, — она быстро подхватила его, кутая в теплый свитер. — Одеваться надо.
На улице туман прижал к земле грязную вату. Поселок при свете дня выглядел еще тоскливее, чем в сумерках. Мрачные черные избы, повалившиеся заборы — всё это казалось временным, ненастоящим, будто Мшистые Пожни вот-вот уйдут под воду. Марина шла по единственной улице, прижимая сына к себе, и ловила на себе тяжелые взгляды из-за занавесок.
Медпункт помещался в бывшем поповском доме, добротном, из толстого бруса. На крыльце курила женщина в халате, наброшенном поверх ватника. Лицо у неё было суровое, изрезанное глубокими морщинами.
— Закрыто еще, — хрипло бросила она, не оборачиваясь. — Чего приперлись-то в такую рань? Вишь, снабженцы еще ничего не привезли, даже мазать нечем. Спирт и тот — по талонам.
— Мне ребенка показать, — Марина поднялась на ступеньки. — Сама я из города, по медицинской части работаю. Понимаю, что рано, но малец… странный он. Спит плохо, шепчет что-то не по-человечески. Горло бы глянуть.
Женщина затушила окурок о каблук сапога и со скрипом отворила дверь.
— По медицинской части, дескать… — проворчала она, пропуская их внутрь. — Ну заходи, раз пришла. Только сразу говорю: антибиотиков нет. Одна контора городская всё выгребла за старые долги сельсовета, даже бинты в дефиците. Травами лечимся, да молитвами, кто умеет. Садись вон на кушетку.
Внутри пахло старой бумагой и хлоркой. Фельдшер — женщина с усталыми, воспаленными глазами — вымыла руки в тазу и подошла к Алеше. Она долго трогала его шею, заглядывала в зрачки. И вдруг замерла. Её лицо изменилось, стало каким-то серым, а взгляд испуганно метнулся к Марине.
— Ты… ты когда его кормила в последний раз? — шепотом спросила она.
— Утром. Кашу давала. Он пару ложек съел, больше не захотел. А что не так-то? Вы не молчите, я же понимаю всё, скажите прямо.
Фельдшер взяла со стола шпатель и надавила Алеше на язык.
— Гляди сама, «городская», — она указала на горло ребенка.
Марина заглянула и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Горло Алеши было идеально чистым, без единого пятнышка. Но там, в самой глубине, вместо небного язычка ворочалось что-то черное, пушистое, похожее на живой кокон. И оно двигалось. Медленно, в такт дыханию мальчика.
— Это не болезнь, дочка, — фельдшер отошла к окну, кутаясь в ватник. — Это Пожни его пометили. Болото в него заглянуло, и что-то свое оставило. Забирай его. Иди. Нечего тут… Вишь, люди уже вон, собираются.
Марина оглянулась. В дверях медпункта стояли две местные женщины. Они смотрели на Алешу, прикрывая рты ладонями, и в их глазах не было ни капли сочувствия — только дикий, первобытный страх.
— Подменыш, — отчетливо сказала одна, та, что постарше. — Вишь, уши-то у него какие острые стали. И пахнет от него багульником, мертвой водой. Не жилец это людской, дескать. Гниль болотная в нем проросла.
— Вон из поселка! — выкрикнула вторая. — Покойница мать твоя тоже с болотом якшалась, всё заговоры шептала, когда ты в детстве чахла. Видать, и тебе долг отдавать пришло время! Увози его, пока беду на всех не накликала!
Марина подхватила сына, который сидел на кушетке совершенно спокойно, даже не моргая. Она выскочила на крыльцо, едва не сбив с ног фельдшерицу.
— Стой! — крикнула ей вслед женщина. — Погоди, Марина! Послушай меня!
Марина остановилась, тяжело дыша.
— Ну чего вам еще? Мало напугали?
— Есть тут люди… торф выкупают, земли вокруг Пожней. Председательша наша, Тамара, за этот участок, где твой дом стоит, зубами держится. Ей болото осушить надо, дорогу на тракт спрямить. Ты лучше отдай ей дом-то. Продай за гроши да уезжай. Пока малец совсем прозрачным не стал. Вишь, соль-то под подушку положила вчера?
— Положила, — выдавила Марина.
— Мало соли-то. Пуд нужен. Чтобы преграду поставить. А лучше — беги. Она если пометила — заберет. И не спросит, городская ты или нет.
Дорогу к дому преградила черная блестящая «Нива» — единственная новая машина в поселке. Из неё вышла женщина в дорогом пальто и меховой шапке. Лицо у неё было властное, холеное, совсем не деревенское.
— Марина? — голос у неё был глубокий, уверенный. — Я Тамара. Председатель. Небось уже познакомилась с нашими порядками? Слышала, в медпункте переполох устроила.
— Познакомилась. Детей тут не жалуют, как я погляжу. Только и знают, что шептаться по углам.
Тамара усмехнулась, поправляя перчатку.
— Порядок в Пожнях суровый, чай не в санаторий приехали. Девяностые на дворе, дескать, выживает сильнейший. Дом твой… — она кивнула в сторону старой избы под ивой, — Дом твой в аварийном состоянии. Котельная его не потянет зимой, свет отрежем за старые долги матери. Одна городская контора очень заинтересована в этом месте. Давай так: я тебе дам денег на билет до города, и еще сверху — на первое время. А ты дарственную подпишешь прямо сегодня. Чисто, благородно, без обид.
— Мой ребенок болен, Тамара. Мне не билеты ваши нужны, а врач нормальный. И покой.
— Врач? — Тамара рассмеялась, и этот смех был похож на хруст сухого камыша. — Фельдшер наш? Да она коров лечит лучше, чем людей. Посмотри на сына, Марина. Ты же сама по медицинской части, должна понимать. Он не болен. Он просто… возвращается домой.
Она сделала шаг ближе, и Марина почувствовала, как от Тамары веет холодом, хотя на улице было не так уж и морозно.
— Мать твоя знала цену, — прошептала председательница. — Она тебя у болота на время взяла, когда ты в колыбели затихала. Срок вышел. Не зли Топь, девка. Отдай дом. Иначе болото само придет за выкупом. И соль твоя серая не поможет.
Тамара села в машину и уехала, обдав Марину облаком едкого выхлопного дыма.
Дома Марина первым делом бросилась к колыбели. Она сорвала подушку, выхватила мешочек с солью. Пальцы едва слушались её. Она развязала узел и вскрикнула.
Соль внутри была черной. Совершенно угольной, точно её перемешали с сажей или болотным торфом. А острого зуба, что она нашла вчера, в мешочке не оказалось.
— Мама, — Алеша стоял в дверях, глядя на неё своим странным, немигающим взглядом. — А зачем ты соль ищешь? Я её съел. Она горькая, как слезы.
Марина посмотрела на губы сына. На них белели мелкие кристаллы, точно иней. Он медленно облизал их, и на языке его Марина снова увидела то самое черное, пушистое нечто.
— Он сказал, — прошептал мальчик, — что скоро я буду кусаться. И тогда мне не будет холодно.
В этот момент в дверь постучали. Тяжело, трижды. На пороге стоял Степан Петрович. Лицо его в сумраке казалось вырезанным из старой коры.
— Беда, дочка, — сказал он, не заходя внутрь. — Паром мой ночью кто-то отвязал. И топоры в поселке все затупились разом, дескать, не режут даже бересту. Вишь, туман какой? Это Топь забор ставит. Чтобы ты не ушла.
Марина посмотрела за его спину. Туман больше не был белым. Он стал бурым, тяжелым, и в нем явственно проступали очертания чего-то огромного, что медленно обнимало Мшистые Пожни, смыкая кольцо вокруг дома под горбатой ивой.
— Проходите, Степан Петрович, — Марина посторонилась. — Рассказывайте всё, как есть. Я больше в «просто туман» не верю.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
Наш канал на MAX: подпишись, чтобы не пропустить новые истории
Источник: Колыбель на краю болота 2