От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе.
Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Мужик вышел к перекрёстку на закате.
Шёл тяжело, как идут не ногами, а виной. Звали его Фёдор — обычное имя, обычная жизнь, только сейчас в нём не осталось ничего обычного. Лицо серое, глаза пустые, борода растрёпана, руки дрожат.
В мешке у него было всё, что нужно.
Он стал на середину перекрёстка, снял шапку, перекрестился — неуверенно, будто боялся, что Бог ещё смотрит. Потом достал нож. Не новый, хозяйственный, с потемневшим лезвием.
Первым делом — очертил круг. Землю резал медленно, аккуратно, бормоча слова, которые слышал когда-то от бабки, а она — от своей.
— Не ради зла, а ради горя… не ради корысти, а ради крови… — шептал он.
Из мешка он вынул чёрного петуха.
Птица дёрнулась, заклекотала — и тут же стихла. Кровь пролилась в землю, впиталась жадно, будто её ждали. Фёдор вылил сверху мёд — прокисший, густой, сладко-тяжёлый. Потом — плеснул самогона, перекрестив бутылку наоборот.
Последним он вынул рубаху.
Мужскую. Выстиранную. С заштопанным рукавом.
— Сергий… — выдохнул он, и голос сорвался.
Он бросил рубаху в центр круга и опустился на колени.
— Кто меж дорог ходит… кто между живым и мёртвым стоит… — слова шли тяжело, но правильно. — Я зову. Я плачу. Я прошу.
Тишина повисла странная. Птицы замолкли. Ветер остановился. Даже сумерки будто задержали дыхание. А потом — кто-то хлопнул в ладоши.
Из тени, не шагая, а как бы вытекая, появился он.
Чёрный кафтан сидел на нём безупречно, будто сшит по мерке не тела, а статуса. Цепочка карманных часов поблёскивала, сапоги были чисты, как у человека, который никогда не ходит по грязи — грязь сама расступается. В руках — трость с вороньей головой, клюв которой поблёскивал, будто живой.
Он огляделся, вдохнул.
— М-м… — протянул он с удовольствием. — Кровь, мёд, отчаяние. Классика. Почти трогательно.
Глаза его — болотные, внимательные — остановились на Фёдоре.
— Корней Перекрёстный, — представился он, слегка кланяясь. — Поверенный меж мирами, хранитель четырёх путей, ответственный за сделки с последствиями. К вашим услугам… — улыбка стала шире. — И к вашим душам.
Фёдор сглотнул, но не отступил.
— Мне… — он задыхался. — Мне сына вернуть.
Корней приподнял бровь.
— А-а. Так вот в чём дело. Сергий, значит? — он щёлкнул пальцами, будто перелистывая невидимую книгу. — Молодой, смелый, глупый. Хороший набор.
Фёдор вздрогнул.
— Верни его, — почти закричал он. — Что хочешь возьми. Всё отдам.
Корней цокнул языком.
— Всё — это очень расплывчато. А я, знаете ли, люблю конкретику. — Он постучал тростью по земле. — Но не переживайте. Мы люди… — пауза. — …деловые.
Он достал из-под плаща пергамент. Чистый, сухой, будто и не из этого места.
— Условия просты, — сказал он почти ласково. — Сын ваш вернётся. Будет ходить, говорить, есть, дышать. Как живой.
Фёдор заплакал, кивая.
— А плата?
Корней улыбнулся ещё чуть шире.
— Плата — потом. Не сейчас. Не сразу. — Он протянул перо. — Договор составлен, печать приложена, душа заложена. Распишитесь вот тут — и вуаля!
Рука Фёдора дрожала, когда он ставил крестик.
В тот же миг ветер снова подул. Птицы закричали. Перекрёсток ожил. Корней свернул пергамент, убрал его и, проходя мимо, наклонился к отцу.
— Поздравляю, — шепнул он. — Вы только что сделали всё правильно.…И всё неправильно.
И исчез.
А где-то далеко, за четвёртой дорогой, что-то открыло глаза.
***
Дорога в село шла меж полей, уже тронутых осенью. Земля была тёмная, жирная, пахла гнилью и чем-то сладковатым, неуместным. Телега скрипела, лошадь шла неохотно, будто знала больше, чем люди на ней.
— В письме сказано: трое за неделю, — сказал Иоанн, крепко сжимая в руках поводья. — Все обескровлены. Ни следов зверя, ни следов борьбы.
Акакий фыркнул.
— Ну так и чего тут думать? Упырь. Классика. Вылез из могилы, попил — и обратно.
— Нет, — тихо сказал Иоанн. — Упырь рвёт. Упырь жрёт. Он оставляет беспорядок. А тут… аккуратно. Думаю, Вурдалак.
Акакий сразу стал серьёзнее. Иоанн кивнул.
— Вурдалак не просто пьёт кровь. Он живёт среди людей. Может говорить, смеяться, сидеть с тобой за одним столом. Он знает, кого трогать, а кого — пока не стоит, чтобы не вызывать подозрений. И если он появился… значит, его либо призвали, либо возродили.
Село показалось из-за поворота: низкие избы, заборы, дымки из труб. Всё выглядело… нормально. На въезде стоял крест. Старый, потемневший, с криво прибитым образом. Иоанн перекрестился машинально.
Акакий вдруг остановил лошадь.
— Подожди.
Он нахмурился, втянул воздух, словно пробуя его на вкус.
— У меня странное ощущение, — сказал он медленно.
Иоанн повернулся к нему.
— Что именно ты чувствуешь?
Акакий покачал головой.
— Не знаю. Но это мне не нравится...
Он тронул поводья, и телега покатилась дальше.
Село встретило их неожиданно живо.
Люди выходили из дворов, крестились, кланялись. Кто-то шептал: батюшка приехал, кто-то торопливо прятал детей за спины, но не из страха — скорее из благоговения. Радушие тут было не шумное, не ярмарочное, а осторожное, сельское: хлеб-соль на рушнике, тёплый кивок, поспешно снятая шапка.
На Акакия смотрели с опаской. Юродивый, мол, глаза больно хитрые, улыбка не по-людски широка. Но раз рядом со священником — значит, Бог попустил. А где Бог попустил, там и люди потерпят.
Церковь стояла в центре села — старая, но ухоженная. Не богатая, зато крепкая, будто держалась не на брёвнах, а на молитвах. Колокол молчал, но даже в тишине чувствовалось: место намоленное.
Их ждал батюшка.
Отец Иоанн был стар, почти прозрачный — как бывают старые иконы, где лик уже стёрся, но взгляд остался. Спина согнута, руки тонкие, голос негромкий, но твёрдый.
— Слава Богу, что доехали, — сказал он, глядя прямо на странствующего священника. — Письмо моё получили?
— Получили, отец, — ответил Иоанн. — И поспешили.
Старик улыбнулся устало.
— Недолго мне осталось, — сказал он без печали. — Чую. Потому и написал. Не по силам мне одному это держать.
Они вошли в церковь. Акакий шагнул следом — и сразу скривился.
— Ох… — протянул он, понижая голос. — Вот это да. Как же тут… жжётся.
Отец Иоанн говорил тихо, почти шёпотом, словно боялся, что стены услышат.
— Тела находят поутру. Без крови. Ни укусов звериных, ни рваных ран. Люди будто заснули — и не проснулись. А я… я чувствую тут не просто зло. Не голодное, не дикое. Разумное.
Акакий кивнул, поддакивая:
— Подтверждаю. Силушка тут чужая. Хитрая. Прячется, но нос воротит — значит, близко.
Старый батюшка вдруг посмотрел на него внимательнее. Долго смотрел. Слишком долго.
— А ты… — медленно сказал он. — Ты ведь не юродивый.
В церкви стало тише, чем было.
— Ты — нечистый, — продолжил отец Иоанн спокойно, без укора. — И не мелкий.
Акакий моргнул.
— Ну… — протянул он. — Приятно, что оценили.
Он развёл руками. Старый священник перевёл взгляд на Иоанна.
— Как же ты, сын мой, с бесом-то…?
Иоанн спокойно ответил:
— Не связался. Использую. А если Бог попустил — значит, так надо.
Отец Иоанн кивнул. Медленно. Будто принял не объяснение — а неизбежность.
— Попустил, не попустил, а чувствую я себя тут отвратительно, батюшка. Чешется всё, внутри скребёт, зубы сводит. Хочется либо укусить кого-нибудь, либо бежать отсюда без оглядки. А значит все на своих местах. И я профессионал. Терплю.
Он усмехнулся, но в улыбке не было бравады.
— Тогда, — сказал он, — Господь да поможет нам всем. Потому что, боюсь, тварь эта уже не просто пьёт кровь. Она живёт среди нас.
Он перекрестился. Иоанн слушал молча, а потом задал самый простой и самый страшный вопрос:
— Кто?
Батюшка вздохнул. Словно ждал этого.
— Все, кого нашли… — он помедлил, перебирая в памяти. — Так или иначе были связаны с Фёдором. Кто слово сказал лишнее. Кто… сомневался. Потому как Сергий погиб.
Иоанн нахмурился. Он прошёлся по церкви, медленно, будто выкладывая в голове невидимую схему.
— Значит, сначала сын погиб. Потом похороны. Потом скорбь. Потом… возвращение, — сказал он. — А уже после — смерти.
Батюшка кивнул.
— Я был уверен, что парень мёртв, — тихо сказал он. — Фёдор приходил ко мне. Плакал, как дитя. Говорил: «Батюшка, если тело привезут — отпоёте?» Спрашивал, что делать. Я утешал, как мог.
Он сглотнул.
— А потом сын вернулся. Живой. Худой, правда, бледный, но живой. Фёдор сказал — перепутали. Мол, на войне всякое бывает: одного с другим. Документы не те, лица не те.
В церкви повисла тяжёлая пауза. И тут Акакий замер. Улыбка медленно сползла с его лица. Глаза сузились, будто он наконец разглядел то, что всё это время маячило на краю восприятия.
— Вот оно что… — пробормотал он.
— Что? — резко спросил Иоанн.
Акакий посмотрел на него. Без шутки. Без привычного ехидства.
— Я не просто чувствовал тварь, Ваня. Я чувствовал сделку.
Он щёлкнул пальцами, словно что-то встало на место.
— Не проклятье. Не случай. Это… подпись. Демоническая. С перекрёстка.
Батюшка побледнел.
— Ты хочешь сказать…
— Хочу, — кивнул Акакий. — Кто-то вернул этого мальчишку. Не Бог. Не святые. И даже не упырская удача. Его выкупили. Или выторговали.
Иоанн медленно сжал кулаки.
— Фёдор, — сказал он. — Отец.
Акакий кивнул.
— Я потому и ёрзал на въезде в село. Демон тут был. Недавно. След ещё тёплый. Такой… канцелярский. Любят они всё оформлять аккуратно. Я даже догадываюсь, кто это может быть....
Батюшка перекрестился дрожащей рукой.
— Господи… — прошептал он.
Акакий вдруг поморщился, словно от боли.
— Да. Именно. Теперь я понимаю, что чувствовал. Не вурдалака… а того, кто его сделал.
Перекрёсток был старый, истоптанный, будто здесь веками сходились не только дороги, но и решения. Четыре тропы уходили в темноту — в лес, к реке, в село и к пустоши. Земля тут была чёрная, как пережжённая, трава редкая, жухлая. Даже ночные насекомые молчали.
— Соль должна быть освящённой, — сказал Акакий, присаживаясь и высыпая тонкую белую линию по кругу. — От святой воды ему — как от комариного писка. Щекотно, не больше. А вот соль… соль он уважает.
Иоанн держал икону крепко, так, что побелели костяшки пальцев.
— То есть теперь мы будем… договариваться? — с горечью спросил он. — Может, мне сразу в аду прописаться? С бесом живу, с демоном болтаю. Осталось мебель завезти.
— Не утрируй, святоша, — буркнул Акакий. — Ты его не убьёшь. Он не простой бес, как я. Он… — Акакий хмыкнул. — Он выше по ведомству. Круче. Сам увидишь.
— Тогда я буду говорить, — сухо сказал Иоанн. — И если он солжёт…
— Он всегда лжёт, — перебил Акакий. — Вопрос — как именно.
Акакий выпрямился, постучал тростью (которой у него не было ещё минуту назад) по земле и сказал не громко, но так, что воздух дрогнул:
— Корней. Рабочий перекрёсток. Клиент недоволен.
Ветер взвыл, будто рассмеялся. Из тени между дорогами шагнул человек.
Чёрный кафтан сидел на нём безупречно. Карманные часы поблёскивали на цепочке. Трость с вороньей головой мягко постукивала о камень. Глаза — болотные, внимательные. Улыбка — чуть шире, чем нужно.
— Ах вот оно что, — протянул он. — А я думаю, кто тут отчётность портит.
Он поклонился.
— Корней Перекрёстный. Поверенный меж мирами, хранитель четырёх путей, ответственный за сделки с последствиями. К вашим услугам — и к вашим душам.
Его взгляд скользнул к иконе.
— Ах, святой отец… — он поморщился. — Опять вы со своими аксессуарами.
— Ты обещал вернуть сына, а вернул Вурдалака, — спокойно сказал Иоанн. — Это ложь.
Улыбка Корнея дрогнула.
На мгновение его лицо словно сползло: кожа потемнела, черты вытянулись, глаза стали пустыми, как выжженные угли. Под кафтаном мелькнули рёбра, будто из дыма и кости. Запах серы и крови ударил в нос.
— Осторожнее с формулировками, — процедил он, возвращая облик. — Я выполнил просьбу. Клиент хотел сына — получил сына.
— Ты лжёшь, — снова сказал Иоанн.
Корней отступил на шаг — и упёрся в линию соли. Нос его сморщился.
— Фу. Освящённая? Низко, господа. Очень низко.
Корней вздохнул и достал из-за пазухи тонкую книжицу.
— «Админ. отдел. Книга жалоб», — прочитал он. — Клиенты вечно недовольны. А я тут при чём? Все хотят воскресить, получить, завоевать и чтобы без последствий. Так не бывает.
— Ты знал, что он станет вурдалаком, — сказал Иоанн.
— Не спорю, но все это прописано в договоре, который отец подписал, — пожал плечами Корней. — Срок действия предложения — сорок ночей. Без возврата. Гарантия — частичная.
— Ты паразитируешь на отчаянии, — бросил Иоанн.
— А ты — на вере, — парировал Корней мягко. — Спроси у вашего Бога: почему он позволил отцу отчаяться? Я всего лишь посредник. Помогаю людям. Даю шанс исправить ошибки. Ну… почти исправить.
Акакий наклонился к Иоанну:
— Видишь? Демагогия. Классика.
Корней посмотрел на него с прищуром:
— А ты, Акакий, всё ещё на подряде? Неужели не надоело бегать с крестами? На тебя уже объявили охоту, там внизу. За то что помогаешь священнику.
— Я альтруист, вольный бес, — огрызнулся тот. — А ты — просто шестерка ада с комплексом спасителя.
Корней рассмеялся.
— Ладно, — сказал он, стуча тростью. — Разговор окончен. Договор был чистый. Подпись есть. Печать приложена. Душа заложена.
— Не так быстро, — тихо сказал Иоанн. — Договор можно и расторгнуть.
Корней посмотрел на соль, на икону, на их двоих — и впервые в его глазах мелькнуло не раздражение, а раздражённое уважение.
— Вы упрямые, — сказал он. — Это всегда дорого обходится. Если Сергий уже и так мертв, то убив его вы хуже не сделаете. Разве что отцу.
— А как же душа старика, — прошипел Иоанн.
— Он отдал ее добровольно, ты ничего не сможешь изменить, Святой Отец, — спокойно ответил Корней. — Можете убить Вурдалака, охранять его я не обещал. Разобьете старику сердце.... Зато спасете множество невинных жизней. А я тут закончил. Акакий, удачи.
Вдруг, поднялся сильный ветер. Маленькие песчинки святой соли разлетелись по дороге. Корней сделал шаг назад — и растворился в темноте, оставив после себя запах дыма, ладана и прокисшего мёда.
На перекрёстке снова стало тихо. Но тишина эта была обманчива.
Иоанн долго молчал. Перекрёсток остался позади, ночь начинала редеть, но легче не становилось.
— И что нам теперь делать?.. — наконец вырвалось у него. Голос был глухой, надломленный. — Оставить его мы не можем, он убивает. А убить… — он сглотнул. — Убить — тоже бесчеловечно. Где ты, Господи, когда так нужен?
Акакий присвистнул, искоса глядя на него.
— Ого, — протянул он. — Что, святоша, вера трещит по швам? Это нормально. У всех трещит. Даже у тех, кто уверяет, что у них броня из догматов.
Иоанн не ответил. Он шёл быстро, почти бежал — туда, где в тёмном окне одиноко теплился огонёк.
Дом Фёдора стоял на отшибе. Низкий, крепкий, будто вросший в землю. Дверь им открыл сам хозяин — осунувшийся, с потухшими глазами, но с надеждой, которая была страшнее любого отчаяния.
— Батюшка… — прошептал он. — Вы… вы всё знаете?
Иоанн кивнул и вошёл.
В углу, на лавке, сидел Сергий.
Он выглядел почти обычным: молодой, плечистый, с тем же лицом, что и при жизни. Только кожа — слишком бледная, как у человека, давно не видевшего солнца, и глаза… глаза были голодные. Он поднялся, дёрнулся, но остановился, сжав руки.
— Не надо… — выдохнул он. — Пожалуйста.
Фёдор упал на колени сразу, как подкошенный.
— Батюшка, не губите его! — рыдал он, хватая Иоанна за рясу. — Он же сын мой, кровь моя! Я виноват, я! Я просил, я не знал…
— Отец… — Сергий шагнул вперёд и тут же отшатнулся, будто сам себя испугался. — Я… я не хотел. Это… это было с горяча. Они смотрели так… я думал, они знают. Я испугался.
Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что слова кончатся раньше, чем его пощадят.
— Я больше не буду. Клянусь. Я уйду. В лес, в пустоши… куда скажете. Я ночью буду цепями себя вязать. Я потерплю. Только не убивайте меня снова.
Фёдор, всхлипывая, прижимался к ногам сына, будто мог удержать его этим жестом.
— Батюшка… — повторял он. — Не отнимайте его. Господь милостивый… Он ведь вернулся ко мне. Значит, не просто так.
Иоанн стоял, словно вросший в пол. В груди жгло, будто туда насыпали соли.
— Видишь? — тихо сказал Акакий, стоя в тени. Даже он говорил без обычной насмешки. — Вот оно. Самое поганое место. Где нет правильного решения.
Сергий поднял глаза на Иоанна — и в них было всё сразу: страх, стыд, надежда, животная жажда и детская мольба.
— Батюшка… — прошептал он. — Я жить хочу.
Иоанн закрыл глаза.
Между Отцом Небесным и отцом земным, между сыном, который уже мёртв, и людьми, которые ещё живы, он стоял один. И никакая книга, никакая молитва не подсказывала ответа.
Только тяжесть выбора — и тишина, в которой даже бес не решался шутить.
Иоанн открыл глаза.
— Пока жив отец, — тихо, но твёрдо сказал он, глядя прямо на Сергия, — может, ты и будешь держать слово. А когда он умрёт?
Сергий дёрнулся.
— Я… я буду жить в лесу. Клянусь!
— Не будешь, — отрезал Иоанн.
— Буду!
— Не будешь, — повторил он уже жёстче. — Ты сделаешь его вурдалаком. Или кого-нибудь ещё. А потом ещё. И ещё.
Сергий замер. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, звериное.
— И как скоро, — продолжал Иоанн, — ты поймёшь, что сходишь с ума от голода?
Он медленно повернулся к Фёдору.
— Он умер, — сказал он уже мягче, но от этого слова резали сильнее. — Ваш сын умер. То, что вернулось… это не он. Вы же понимаете.
Фёдор трясся всем телом, прижимая к груди старую иконку.
— Нет… — прошептал он. — Нет… это он… мой Сергий…
— Вам нужно его отпустить, — сказал Иоанн. — Иначе он утащит за собой и вас. И других.
— НЕ-Е-ЕТ!
Крик был таким, что, казалось, стены вздрогнули.
Сергий рванулся вперёд.
Он ударил первым — быстро, яростно, с нечеловеческой силой. Иоанна отбросило к стене, воздух вышибло из груди. Акакий кинулся следом, выкрикивая проклятия, вцепился в вурдалака когтями, но того словно и не задело — Сергий отшвырнул беса, как тряпичную куклу.
Комната наполнилась хрипами, треском досок, звериным рычанием.
Сергий двигался рвано, но страшно точно: плечи вздулись, вены проступили под бледной кожей, клыки сверкнули в оскале. Он бил, рвал, шёл напролом, будто сама смерть толкала его вперёд.
— Чтоб я ещё раз… — задыхаясь, выругался Акакий, поднимаясь с пола. — …в чужие семейные драмы влез!
Иоанн попытался встать — удар в грудь снова сбил его с ног. Перед глазами поплыло. Сергий навис над ним, горячее дыхание пахло кровью.
И в этот миг— ХРУСТ. Сухой, глухой звук. Осиновый кол вошёл в грудь Сергия, чуть левее сердца. Он дёрнулся, захрипел, глаза расширились от удивления — не боли, нет, а от узнавания.
Фёдор стоял за его спиной, обеими руками сжимая кол. Руки дрожали, но он не отпустил.
— Прости меня, сынок… — всхлипывал он. — Прости… Господи, прости…
Сергий медленно осел на колени, потом повалился на бок. Голод в его глазах угасал, оставляя лишь пустоту.
Фёдор упал рядом, прижимая сына к себе, и слёзы текли по его лицу, капая на уже мёртвое тело.
В комнате стало тихо. Только тяжёлое дыхание Иоанна, хриплый смех Акакия и плач отца, убившего своего сына, чтобы спасти чужих. Иоанн медленно перекрестился.
— Упокой, Господи, — прошептал он, — душу раба Твоего Сергия… и дай силы тем, кто остался.
***
Лес принял их без вопросов.
Костёр догорал, потрескивая, ночь стояла тёплая, тяжёлая, пахнущая хвоей и сырой землёй. Иоанн спал плохо — ворочался, что-то бормотал, иногда сжимал пальцы, будто держал невидимый крест. Акакий сидел поодаль, спиной к огню, и ковырял палкой золу.
— Эх… — пробормотал он. — Семейные ценности, чтоб их.
— Скучаете? — раздался голос, вежливый, как из канцелярии, но с насмешкой на самом дне.
Акакий даже не обернулся.
Корней Перекрёстный стоял между деревьями, словно вырос из тени. Чёрный кафтан — ни пылинки, трость опёрта о землю, воронья голова на набалдашнике блеснула в свете костра. Он одобрительно огляделся.
— Уютненько. Лес, ночь, драма… почти по инструкции.
— Ты бы потише, — буркнул Акакий. — Святоша спит.
— Да и пусть себе спит, — усмехнулся Корней. — Я, между прочим, пришёл по делу. Проверить, так сказать, отчётность.
Он подошёл ближе, по-хозяйски посмотрел на Иоанна.
— Ну как? — спросил он. — Я легенду-то не подпортил? Про охоту внизу, про то, что за тобой, бедным, гонятся?
— Сыграл чисто, — фыркнул Акакий. — Почти поверил. А он — тем более.
— Это хорошо, — кивнул Корней. — Хозяину важно знать: насколько священник тебе доверяет? И как скоро ты сможешь выполнить порученное?
Он наклонился, понизил голос.
— Или снова кого-нибудь воскресить по ошибке? Как Прохора. Или сделать монстром, как ту девку… как её… А-а, Алену.
Хвост Акакия дёрнулся.
— Осторожнее с именами, — процедил он. — Ты не в архиве.
Корней прищурился.
— Значит, всё идёт по плану?
— Идёт, — ответил Акакий после паузы. — Не быстро. Но идёт.
— Хозяин не любит «небыстро».
— А я не люблю, когда ты тут шастаешь, — огрызнулся бес. — И договоры свои… заключай подальше. От меня. И от него. А то догадается. А тогда всё пойдёт псу под хвост.
Корней задумчиво покрутил трость.
— Знаешь, Акакий… — сказал он мягко. — Вы немного склонились с пути.
— Из-за тебя, между прочим, — усмехнулся Акакий. — И твоего договора. Мы куда надо шли, а тут со своим Вурдалаком.
Улыбка Корнея стала уже.
— Берегись, — сказал он тихо. — Хозяин теряет терпение.
Тень за его спиной дрогнула — и Корней исчез, будто его и не было.
Акакий долго сидел, глядя на пустое место. Потом перевёл взгляд на Иоанна.
— Дурак ты, святоша… — пробормотал он без привычной язвительности. — И я, выходит, тоже.
Он подбросил в костёр ветку, огонь вспыхнул — и ночь снова стала просто ночью.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aYGdI4Pxx1Dt9dSt?share_to=link