В один из тех дней, когда осень уже вступает в свои права, наша геологическая экспедиция медленно продвигалась к диким гольцам. Мы достигли устья реки Диер уже в предвечерних сумерках, когда длинные тени от горных вершин накрыли всю долину холодным покрывалом. Некогда, много лет назад, чудовищный пожар испепелил лес при входе в диерское ущелье. И теперь чёрные, обугленные скелеты исполинских лиственниц склонились к самой земле, словно скорбные стражи, преграждающие путь в каменные глубины.
С великим трудом люди проложили сквозь этот мёртвый завал тропу, провели вьючных оленей и, выбравшись к самой реке, стали устраиваться на ночлег. Звуки топоров, раскалывающие вековую тишину тайги, отдавались гулким эхом. Мы поставили палатки, и вскоре живой свет костра озарил наш скромный бивак. Тут-то я и заметил, что двух собак, обычно вертящихся у самого огня, нет рядом. «А где Чирвы и Качи?» — спросил я у пастуха-эвенка Демида, работавшего с нами.
«А он, должно, рыбу ловить пошёл. Здесь киты, поди, много», — невозмутимо ответил старик. «Разве собаки рыбу ловят?» — переспросил я, удивлённый. «Ловит, хорошо ловит. Иди, погляди сам», — и он кивнул в сторону реки. Светало. Стремительный поток прозрачной, студёной воды скатывался меж крупных валунов, поблёскивая в скупом свете.
Метрах в трёхстах ниже лагеря глухо шумел водопад. Река делала здесь отчаянный прыжок и низвергалась вниз, взбивая у скал густую кипучую пену. А ниже, под водопадом, образовался тихий, почти стоячий водоём. Я подошёл к самому краю скалы и заглянул за неё. Качи и Чирва стояли по брюхо в воде и, засовывая морды в глубину, пытались что-то ухватить. Третья собака, Залёт, сидела на берегу, не сводя с них пристального взгляда.
И всякий раз, когда одна из собак вынимала морду из воды, Залёт мгновенно настораживался в ожидании: не появится ли долгожданная добыча? И вот Качи внезапно совершил резкий прыжок, завозился на месте и, высоко подняв передние лапы, выволок на камни огромную рыбину — киту. Залёт тут же бросился к нему, сбил с ног и жадно набросился на добычу. Но Качи отряхнулся и, стряхнув с морды рыбью чешую, нехотя поплёлся обратно в воду. А в это время Чирва уже пятясь, тащила за хвост к берегу другую такую же крупную рыбу.
Эта необычная рыбалка захватила моё внимание. Я осторожно спустился к самому водоёму. И если бы не предупреждение эвенка Демида, я ни за что не признал бы в выловленной рыбе киту — серебристую красавицу океанских просторов. Теперь её некогда круглое, жирное тело стало худым и бесформенным, всё в страшных ранах, и вид у неё был до крайности жалкий.
Я стал вглядываться в мелкий водоём, дно которого было почти сплошь усеяно китами. Некоторые, едва удерживая равновесие, ещё плавали. Но большинство лишь слабо шевелилось, проявляя крошечные признаки жизни. Я увидел, что ниже запруды, где река пробивалась меж камней, тоже плавало множество этих рыб. У многих были повреждены глаза, у иных не было плавников, а почти все тела покрывали тёмно-багровые пятна. Рыба отчаянно пыталась преодолеть течение, двинуться вперёд, но сил уже не оставалось, и короткие плавники плохо ей слушались.
«Странная какая-то рыба», — подумал я. В ней почти не оставалось жизни. Она утратила свой облик, истерзалась, но всё лезла и лезла вверх по реке. Быстро сгущающиеся сумерки заставили меня вернуться на бивак. Большой костёр, шумно рассыпая снопы искр, щедро освещал поляну. У самого огня, пристроившись, сидели люди.
У кромки леса мирно паслись олени, а чёрные тени от лиственниц уже легли на брезент палаток. «Эх, хороша тайга», — подумал я, глядя, как мои спутники с аппетитом утоляют голод. Хороша и её простая мудрость: когда после трудового дня или утомительного перехода собираешься в дружный круг и ешь всё, что приготовит умелый повар. И даже кружка чая, выпитая в конце такого дня, кажется поистине божественным напитком.
После ужина, нарушая тишину, загремел посудой повар. А я прилёг у костра и долго писал. Мысли мои неотступно возвращались к тому водоёму, к угасающей ките. Я невольно размышлял о жизни этой рыбы. Ещё не успеют осенние туманы плотно окутать берега Охотского побережья, как огромные косяки киты уже подходят к устьям рек и, простившись с морем, устремляются вверх по течению.
Обгоняя друг друга, позабыв о пище и отдыхе, пробивается кита к самым верховьям. И чем выше она поднимается, тем больше преград встаёт на её пути, тем больше сил отнимает у неё голод. Вот она достигает горной части реки. На мелких перекатах она сбивает в кровь свои плавники, густые завалы из веток и камней наносят ей глубокие раны, но она словно не замечает их, не чувствует боли и с неудержимым упрямством стремится вперёд и вперёд, туда, где когда-то появилась на свет.
Там, в верховьях, кита откладывает икру. Измождённая, истерзанная, она почти вся гибнет в тихих заводях от полного бессилия и голода. А на этом рыбьем кладбище ещё задолго до её прихода собираются хищные птицы, нарушая тишину тайги своим нетерпеливым криком, предвкушая лёгкую добычу. Сюда же, протаптывая тропу, приходит и медведь. Ежедневно, поджидая рыбу, он сердито ворчит на этих пронзительно крикливых пернатых разбойников.
Рано утром нас всех разбудил пронизывающий холод. Крупными, тяжёлыми хлопьями валил снег. Я встал, позавтракал и, пока седлали оленей, пошёл в последний раз взглянуть на тот водоём. Собаки уже были там и, окружив меня, смотрели сытыми, спокойными глазами на киту, которую я без труда извлёк из воды. Рыба была тёмного, землистого цвета, с крупными, выступающими вперёд зубами.
Хвост её был сильно повреждён, а под передними плавниками зияли свежие раны. Но, расставшись с родной стихией, она не проявляла особого беспокойства, не билась в руках. Мне страстно захотелось отнести её к реке Керби и отпустить в большой, глубокий плёс, чтобы течение унесло её обратно, к морю. Но я знал, что инстинкт в ней сильнее инстинкта самосохранения, сильнее самой смерти. Я бережно опустил рыбу в воду.
Её сразу подхватила стремительная струя и понесла вниз по каменистому руслу. Когда я вернулся на бивак, олени уже были готовы к дальнейшему пути, и вскоре мы тронулись. Тропа то взмывала высоко в скалистые горы, то ныряла вниз, к бурлящему потоку Диера, а все спуски и подъёмы были скользкими от падающего снега, не прекращавшегося с самого утра.
Тайга стала мокрой, угрюмой и неприветливой, а идущие впереди олени поминутно отряхивали с себя тяжёлые хлопья. Вытянувшись длинной вереницей среди ивовых зарослей, мы двигались медленно и молчаливо. А следом за нами, опустив низко хвосты, устало плелись наши собаки. Наконец, часа в два дня мы устроили привал. Нужно было обогреться и обсушиться, ведь скоро предстоял подъём на самый голец. А там уже нет леса.
А значит, не будет и костра. Не успели мы развьючить оленей, как с приятным треском вспыхнул огонь. Готовили обед, а на раскалённых углях румянились свежие лепёшки. И вдруг невдалеке от лагеря звонко залаяла Чирва. «Наверное, рябчик», — мелькнуло у меня. Эх, как бы хорошо поджарить парочку на углях с горячей лепёшкой!
Словно угадав мои мысли, пастух Илья взял ружьё и направился на лай. Илья был в нашей экспедиции с весны. Он моложе и крепче старого Демида. Охота и скитания по тайге были для него самым привычным и любимым делом. Через несколько минут я услышал его окрик на эвенкийском языке. Тут же сидевший у костра Демид взял топор, ловким ударом срубил длинную жердь, привязал к её концу приготовленную из мешковины петлю и пошёл на зов.
Я тоже не удержался и поспешил за стариком. У молодой ёлочки усердно лаяла Чирва, а на сучке, совсем невысоко от земли, сидела какая-то серая птица. Странно, но наше появление её совсем не встревожило. Она не выразила испуга даже тогда, когда Илья поднёс к её голове жердь с петлёй. Птица лишь слегка вытянула шею, эвенк накинул петлю и стащил её с ветки.
Через несколько секунд я держал её в своих руках. И теперь в ней не было и тени страха, будто она не понимала грозившей ей опасности. Это была коряга — так местные зовут каменного рябчика. «Ну и глупая же птица», — сказал я, разжимая ладони. «Нет, ум у неё есть. Только капли страха нет. Ты напрасно отпустил корягу. Мясо у неё шибко сладко», — неодобрительно проговорил Демид.
«Если у неё страха нет, значит, её можно поймать снова?» — оправдывался я. «Можно, можно. Только на кой ловить дважды, коли одного раза довольно», — отозвался Илья. Высвободившись, коряга отлетела метров на пятьдесят и снова уселась на дерево. Мы все подошли к ней. Чирва с Залётом уже снова облаивали её. На этот раз я сам решил испытать этот странный способ и убедиться в отсутствии у птицы страха.
Подражая эвенкийским охотникам, я взял жердь и осторожно приблизился к ёлке. Птица не улетела. Она спокойно смотрела на меня и, переминаясь с ноги на ногу, топталась на сучке. Я медленно поднёс к ней конец жерди. Рябчик втянул голову в плечи, но продолжал сидеть. Я накинул на него петлю, захлестнул ей ноги и снял с ветки — и вот он снова в моих руках. На этот раз я отнёс его в лагерь.
Мы все долго разглядывали эту удивительную птицу, у которой действительно не было ни капли страха. И даже будучи отпущенной во второй раз, она снова уселась на ветку совсем неподалёку. «Что же это за край?» — произнёс удивлённый Прокопий Днепровский, исходивший в своей жизни немало болот и таёжных дебрей. «У нас птица и на выстрел человека не подпустит. А эта, гляди, сама в петлю просится. Да вот и рыба ещё… Уж вся избилась, погибает, а всё лезет и лезет», — продолжал он, обращаясь к старику Демиду.
«Я по-русски хорошо говорить не могу. Скоро Афанасий придёт, он скажет, он знает эвенкийскую сказку. Зачем кита вверх ходит? Зачем коряга не боится?» — ответил старик. Афанасий был из соловлинского колхоза. В нём ещё угадывались следы былой богатырской силы, он был не по годам ловок и подвижен. Среди эвенков он считался лучшим сказителем, и все мы с нетерпением ждали Афанасия, нашего проводника из стойбища Соловли. Два дня назад около реки Мунали из нашего стада отбились три оленя. Вот он и остался их искать, рассчитывая догнать нас не позднее сегодняшнего дня.
После отдыха мы перешли реку и начали подъём к видневшемуся вдали диерскому гольцу. Лес вскоре остался позади. Редкие, чахлые рощицы, покрытые лишайником и влажным ягелем, сменили мягкую, дышащую зелень тайги. Теперь нас окружила безвольная, суровая природа, освещённая тусклым светом осеннего дня. В тайге чувствуешь себя иначе, там особая жизнь: то птичья песня, то шелест листвы, то журчание ручья. Но, правда, в тайге нет того бескрайнего простора, который открывается взору на горных вершинах. И как легко, как вольно дышится здесь после таёжной тесноты! И каким крошечным, ничтожным кажется человек среди той величавой, всеобъемлющей тишины, что царит над горами. Но, безусловно, и здесь, в этой суровой и на первый взгляд скудной природе, есть своё величественное и прекрасное.
Мы с Днепровским поднялись на ближайший пик, чтобы наметить кратчайший путь к главной вершине гольца. Я был поражён панорамой, открывшейся нашему взору.
На бескрайнем просторе, упираясь остриями в самое небо, высились величавые пики, а в провалах между ними таились глубокие ущелья. В их невидимых глубинах прятались реки, долины и бескрайняя зеленая тайга. И вся эта земля, до самого горизонта, была изрезана, разорвана и обнажена. Я долго стоял, не в силах оторвать взгляд от исполинских цирков, опоясанных отвесными скалами, от причудливых очертаний гольца.
Красота вокруг была необычайная. Разорванные ветром облака медленно и тяжело плыли над каменным кольцом вершин. Вслед за ними, как тёмные призраки, скользили их тени. Они то исчезали в бездонных глубинах лощин, давая волю яркому солнцу, то вновь набегали, покрывая склоны гольца подвижными тёмными пятнами. К вечеру мы добрались до последнего подъёма. Путь нам преграждали груды крупных обломков и мрачные выступы скал, а сам подъём был крут и скользок от выпавшего утром снега.
Мы дали передохнуть оленям, поправили вьюки и, собрав последние силы, двинулись на штурм. Усталые люди падали, но поднимались вновь. Рядом с нами, не отставая, карабкались по осыпям и олени. Шли мы без отдыха, молча, и вскоре оказались под самой вершиной Диерского гольца. Солнце уже касалось ближайших пиков и, медленно тону в зубчатом горизонте, покидало видимый мир.
Лагерь мы разбили у скалы, что, словно гранитный страж, оберегала подступ к вершине Диера. Старик Афанасий пришел поздно, когда мы уже собрались расходиться по палаткам на отдых. Но желание послушать сказку было так велико, что мы, не пощадив старика, всё же упросили его поведать нам тайну странных явлений природы.
Что ж, все, кто хотел услышать сказку, собрались в моей палатке. Пришли все, даже эвенкийские пастухи. Сырой мох тлел в очаге, наполняя пространство дымком. На печке тихо посапывал чайник. Старик Афанасий плотно прикрыл вход в палатку, затем не спеша выпил большую кружку крепкого чаю и раскурил трубку. Вслед за ним задымили трубки и остальные эвенки.
«Вы хотите знать, почему коряга живёт без страха? И почему кита всё время вверх ходит? Это знают только эвенки. Это не сказка, потому что ещё никто не сказал, что было не так, как я сейчас расскажу», — не спеша начал Афанасий, поглядывая на нас. — «Давно, совсем давно это было. Ну, а когда даже старики не помнят? Всё тогда кругом было не то, что теперь.
Тогда все реки текли навстречу солнцу. Ночи не было вовсе. А там, где теперь Мари, лежали большие и глубокие озёра. И тайга в ту пору была совсем иная. Всякого разного зверя в ней было видимо-невидимо. Волки, олени, кабарожки — все жили вместе, одним стадом. И они не умели бояться друг друга.
Жила тайга тогда совсем без страха. А что такое страх? Ни звери, ни птицы понять этого не могли. Ни единой капли страха не было в них. И как теперь, так и тогда одни звери питались травой. А хищники, живя с ними бок о бок, пожирали их детёнышей, и те не знали, как спасать своё потомство. По рекам и озёрам водилась разная рыба. Сиги, караси, линьки да и другие, и плавали они вместе с выдрой.
А они не умели её бояться. И выдра завтракала хариусом, а обедала тайменем. Белка тогда жила в дружбе с соболем, и соболь не гонялся за ней, как теперь. Он просто играл с ней, но, словно в шутку, мог и съесть. Широко, много было в тайге разных таких шуток. Всего и не передать. Совсем иначе жили тогда все звери.
Они не ведали хитрости, потому что не знали страха. Так и жила тайга, по нашим сказкам. Худой, совсем худой закон был в ней. Животных, что питались травой, становилось всё меньше да меньше. И, может, вовсе бы не осталось их, если б не случилось то, о чём я сейчас расскажу. А тут, на Диере, за вершиной гольца, есть глубокая яма. Старики говорят, что дна в ней теперь и нет.
А тогда было большое озеро, а рядом с ним — пещера. Вот в ней-то и жил в те времена большой и страшный чудо-зверь. Другого такого никогда не бывало. И был он хозяин над рыбами, над зверями и птицами, и все подчинялись ему. Это он дал им закон жить всем без страха. А сам чудо-зверь в пещере жил одиноко. Ни зверь, ни птица в его жилище не бывали.
Да и не было тогда к той пещере ни троп, ни проходов. На Диере вечно лежал один лишь туман. Но вот настало время, когда хищников стало шибко много, а у многих животных совсем не осталось терпения. Собрались они и решили послать своих гонцов к Диерскому гольцу, к этому чудо-зверю. Попросить у него защиты. Долго ходили они туда-сюда вокруг гольца.
И никогда бы им не увидеть чудо-зверя, если б не сжалилось над ними солнце. Оно разогнало туман, и они поднялись на голец. Не прогнал их чудо-зверь и терпеливо всех выслушал. Большие звери говорили, что хищники поедают их телят и что они не знают, как с ними бороться. Птицы жаловались на то, что вовсе не видят своего потомства, что хищники уничтожают их яйца и птенцов.
А от всех рыб говорила кита. Она рассказала, что уже почти некого стало метать икру, что хищники вовсе истребляют рыбу, и что пустеют моря, пустеют озёра и реки. Много разных других жалоб передали ему. Молча выслушал их чудо-зверь. А когда все закончили, сказал: «Хорошо, я дам вам другую жизнь. Зовите всех сюда, к Диерскому гольцу».
И тут же крикливые гуси понесли эту весть далеко на север, в тундру и к большому морю. По горам забегали быстрые олени, торопя всех зверей и птиц к Диеру. Неутомимые белки разбрелись далеко-далеко по тайге, и все, кто жил в ней, тоже звали сюда, к гольцу. По всем морям и рекам плавала кита, и всех рыб созывала к озеру, где жил чудо-зверь.
Повсюду разлеталась эта новость. Разным говором зашумели леса, зашумели воды. Все тронулись в путь, пошли и полетели к Диерскому гольцу, где чудо-зверь должен был дать им новую жизнь. Одни, правда, говорили, что хищникам придёт конец. Другие уверяли всех, что чудо-зверь запретит им питаться мясом и заставит есть траву.
Но были и такие, что говорили, будто их переселят за море, в другие земли. Однако никто доподлинно не знал, что задумал чудо-зверь. И со всех сторон, отовсюду, к гольцу подходили звери, прилетали птицы, приплывала рыба. Шли сюда и хищники, а их было так много, что и сказать даже не могу. Первыми к озеру прилетели лебеди, и едва коснулись воды, как запели.
И нет на Земле звуков прекраснее той песни. Лишь раз слышали её Диерские гольцы. А в это время в своей пещере чудо-зверь размышлял, как изменить худой закон. Песня лебедей вывела его из дум, и он появился на самой вершине гольца, когда уже все были в сборе. И кого там только не было: и волки, медведи, олени, лисы, козлы и песцы, и даже бурундук там был.
Все они толпились внизу, под вершиной. На уступах скал, на крошечных полянах, сидело множество-множество птиц. Все сидели тесно, мирно, дружно. А в озере и в больших реках сбились в кучу рыбы. Они, как и другие, тоже пришли сюда за новым законом. Все собрались у Диерского гольца. Тут были и малыши, что уцелели от хищников. Были взрослые, были старики.
И среди всех этих птиц не было только коряги. А она жила на берегу реки и вовсе не торопилась на сбор. И как только чудо-зверь появился на вершине, все сразу притихли, и он заговорил: «Вам, добрые животные, обиженные законом, звери, птицы, рыбы, я дам страх, и вы будете всех бояться. А вы, хищники, получите зло, и оно посеет между вами вражду».
Тогда никто не мог понять, что такое страх и боязнь, и что такое зло и вражда. И вот между большими камнями стали пробираться звери к вершине гольца, где стоял чудо-зверь. Каждому хотелось первым получить дар. Но заяц проскочил раньше всех, и чудо-зверь дал ему столько страха, сколько собирался отдать большим зверям.
А заяц шибко перепугался, когда увидел возле себя множество разных зверей. Все они показались ему теперь огромными и ужасными. И он бросился вниз, наскочил на лису и чуть не умер от испуга. Затем сбил с ног глухаря, потоптал горностая и, не оглядываясь, умчался прочь, в тайгу. А все звери даже понять не могли, что с ним приключилось.
А после зайца к чудо-зверю подошли и остальные звери и птицы. Каждому он дал страх, а остаток отдал рыбам. Не забыл он и про хищников. Всем им он дал слишком много зла. Не передать, что творилось тогда тут, на Диере. Звери вдруг испугались друг друга и не знали, что делать. Одни убегали в хребты, другие бросились в тайгу и начали прятаться где попало — чаще на деревьях, в россыпях.
И никогда с тех пор уже на одном месте никто не собирался. А птицы, они долго-долго летали, закрывая собой небо, и боялись сесть на землю. Так много было у них страха. Не убегали с гольца только хищники. Они в жестокой драке познали то, что дал им чудо-зверь. И вот в то самое время, когда чудо-зверь смотрел на всех, кому дал страх и зло, к нему и подлетела коряга.
«А ты где была?» — спросил чудо-зверь беззаботную птицу. «А я на берегу реки в камешках играла», — ответила коряга. Очень сердито посмотрел чудо-зверь на эту ленивую птицу и сказал ей: «А ты останешься, коряга, совсем без страха». Повернулся и ушёл к себе в пещеру. И за ним тут же спустился туман и навсегда закрыл все проходы к нему.
Вот с тех пор и поныне живёт коряга без страха и напоминает всем, как в далёкие времена тайга жила. Но там, на Диерском озере, никто не видел киту, а путь её был далёк вокруг морей, и она не поспела к озеру даже к концу раздачи страха. А чудо-зверь, уйдя в пещеру, разрушил путь к себе.
Вот и осталась кита по другую сторону гольца. Вот она и ищет по сегодняшний день проход в то озеро, где чудо-зверь должен был дать ей другую жизнь. Она и сейчас не знает о том, что озеро давно пропало под гольцом и что под ним погиб и сам чудо-зверь. Каждую осень приходит сюда кита и всё ищет проход к Диерскому озеру. Но вместо озера находит себе могилу».
На этом сказка оборвалась, и снова задымились трубки эвенков. «А где та вершина, на которой чудо-зверь страх раздавал?» — спросил я рассказчика. «Вершина? — ответил старик Афанасий. — Ты завтра увидишь. Только вот к себе она никого не подпускает. Её крутые скалы скользки и недоступны. И ветер там постоянно дует.
Ну, а где было озеро? Туда и смотреть страшно. Там нет ни дна, ни света». И рано утром, едва первый луч солнца блеснул на небе, я уже стоял на одном из высоких пиков Диерского гольца и любовался поистине изумительной картиной окружающих гор. Лишь красота этого чарующего хаоса с цирками, высокими пиками и глубокими впадинами могла помочь людям создать такую замечательную сказку.
Я долго любовался гольцом, и мне чудилось, что вижу в глубине бездны тот сказочный водоём, где жил чудо-зверь. Только всё уже было разрушено временем и утонуло в царящей вокруг тишине. Мне даже казалось, что я различаю те каменные ступени, по которым звери поднимались за новым законом. Только теперь они были покрыты толстым слоем хвои и мха.
И словно оберегая свою тайну, Голец вдруг нахмурился и на моих глазах окружил себя плотным туманом. Лишь пик, на котором я стоял, был ярко освещён солнцем. День прошёл, и к ночи Диер гневно хлестнул нас бураном, вероятно, за то, что мы прикоснулись к его тайне. И, укрываясь от холода и снега, мы быстро разбежались по палаткам. Темнота застала всех уже спящими.
Холодные порывы ветра яростно трепали углы брезента. И долго ещё сквозь сон было слышно, как олени стряхивают с себя липкий, налипший снег.
#тайга #загадкитайги #Сибирь #геологическаяэкспедиция #Диерскиегольцы #легендыСибири #эвенкийскиесказки #загадкиприроды #кета #ДальнийВосток#истории #рассказы #животные