1. Десятилетие революции
Париж, 28 июля 1840 года.
Город, привыкший к революциям и переворотам, в этот день замер в ожидании иного потрясения — не политического, но духовного. Десять лет назад, в те самые «три славных дня» Июльской революции, на парижских баррикадах пали борцы за свободу. Теперь их прах должен был обрести вечный покой у подножия новой колонны на площади Бастилии — того самого места, где когда‑то высилась мрачная крепость, ставшая символом тирании.
2. Июльская революция
Утро выдалось знойным. Солнце, нещадно палившее с безоблачного неба, казалось, напоминало о тех июльских днях 1830 года. Но сегодня на улицах не было ни баррикад, ни грохота пушек.
Вместо этого по бульварам двигалось неслыханное шествие — двести музыкантов военного оркестра, чьи инструменты готовились превратить траурную церемонию в музыкальное действо невиданного масштаба.
Во главе этого грандиозного музыкального войска стоял человек, чья репутация в парижском музыкальном мире была столь же громкой и противоречивой, как и его музыка. Гектор Берлиоз — композитор, которого одни называли гением, другие — безумцем. Он не просто дирижировал: он вёл за собой целый мир звуков, который сам же и создал.
Траурно‑триумфальная симфония не была написана для уютных концертных залов. Она родилась для улицы, для открытого воздуха, для многоликой толпы. Берлиоз, всегда мечтавший о музыке, способной потрясти целый народ, наконец получил возможность воплотить свою мечту в реальность.
3. История заказа и мучительные сомнения
В 1840 году французское правительство решило отметить десятилетие Июльской революции грандиозной церемонией. Для такого события нужна была музыка — но не просто музыка, а нечто монументальное, достойное национального масштаба.
Шанс сыграл на стороне Берлиоза. Министр внутренних дел Шарль де Ремюз, оказавшийся — редкий случай! — искренним любителем музыки, предложил композитору написать произведение специально для этой церемонии. Форма и состав исполнителей оставались полностью на усмотрение автора. Гонорар — десять тысяч франков.
Берлиоз принял решение мгновенно: для уличного исполнения нужен духовой оркестр. Струнные потерялись бы в открытом пространстве, а медь и дерево способны заполнить звуком целые площади. Это решение отсылало к традициям массовых празднеств эпохи Великой Французской революции.
К тому же у композитора уже был заготовлен материал: за пять лет до этого он задумал «Траурное торжество памяти славных мужей Франции» — произведение, которое так и не было реализовано, и теперь эти наброски нашли своё воплощение.
Берлиоз уже почти закончил траурный марш, когда по Парижу поползли роковые слухи: церемонии июля не состоятся. Государство передумало. Всё отменяется.
Для любого другого композитора это было бы всего лишь неприятной новостью. Но для Берлиоза это означало нечто большее. В его памяти мгновенно воскресла история с «Реквиемом» — его грандиозным заупокойным произведением.
Тот заказ, полученный в 1836 году от министра де Гаспарена, обернулся кошмаром. Министр ушёл в отставку, а чиновники делали всё, чтобы похоронить проект: «теряли» документы, прятали финансы и даже пытались заменить гонорар орденом. Когда «Реквием» наконец прозвучал в Доме инвалидов, Берлиозу пришлось в прямом смысле вырывать свои деньги скандалом, он ворвался в кабинет с криками, что выставит всех на посмешище. И теперь та же история повторялась.
«Вот и обратная сторона истории с „Реквиемом“! — сказал себе Берлиоз. — Не буду продолжать; я знаю это заведение и этих людей».
И он замер в нерешительности, отложив перо.
Но через несколько дней, гуляя по Парижу, Берлиоз случайно встретил министра. Ремюз остановил карету и подозвал композитора:
«Слух, который вас встревожил, совершенно ложен. Ничего не изменилось. И я рассчитываю на вас. Заканчивайте работу как можно скорее».
Несмотря на обоснованное недоверие, Берлиоз поверил. И немедленно взялся за работу.
4. От скорби к бессмертию: анализ трёх частей
В отличие от своих предыдущих программных симфоний — «Фантастической» с её историей несчастной любви или «Гарольда в Италии» с байроновским героем, — Траурно‑триумфальная симфония не имела сюжета в привычном смысле. Её программа была продиктована самой церемонией: траурное шествие, погребение, прославление павших. Три части — три этапа одного пути.
«Траурный марш» (Marche funèbre)
Первая часть должна была сопровождать кортеж с останками жертв революции. Берлиоз писал марш, в котором звучали и отголоски боёв «трёх славных дней», и глубокая скорбь утраты. Это не просто печальное шествие — это марш, наполненный «ужасом и отчаянием».
«Надгробная речь» (Oraison funèbre)
Здесь Берлиоз совершил настоящее новаторство: он доверил главную партию солирующему тромбону. Инструмент, прежде считавшийся сугубо оркестровым, зазвучал как голос патетического оратора, произносящего прощальное слово над могилой героев. Это была смелость, удивившая современников.
«Апофеоз» (Apothéose)
Торжественный гимн бессмертию павших. Берлиозу нужна была фанфара, которая поднималась бы из глубин оркестра к вершинам звучания — «архангельский зов», возвещающий открытие врат рая. Он написал множество вариантов — и все отверг. В конце концов остановился на той, что известна нам сегодня.
Позже, для концертного исполнения, Берлиоз добавил струнные и хор — как средство многократно усилить воздействие музыки. В уличной версии они были невозможны, но в концертном зале превращали симфонию в подлинно монументальное полотно.
5. Провал на улице и триумф в зале
28 июля 1840 года наступил день премьеры. Берлиоз, наученный горьким опытом и помня историю с «Реквиемом» (когда дирижёр Габенек в самый ответственный момент просто… взял понюшку табаку), твёрдо решил дирижировать сам. Он собрал двести музыкантов военного оркестра и повёл их за собой.
Премьера на улицах Парижа оказалась… разочарованием. Как ни мощен был духовой оркестр, в открытом пространстве звук терялся. На площади Бастилии стало ещё хуже: национальная гвардия, уставшая стоять под палящим солнцем, начала парад под барабанный бой — пятьдесят барабанов безжалостно заглушили апофеоз.
«Музыку во Франции всегда так уважают на народных празднествах, — с горечью писал Берлиоз. — Её включают… для глаз».
Но он был готов к такому исходу. Незадолго до церемонии композитор предусмотрительно провёл генеральную репетицию в зале Вивьен и пригласил публику. И там произошло чудо. Музыка, написанная для улицы, в концертном зале обрела невероятную силу. Эффект был таким, что антрепренёр немедленно пригласил Берлиоза на четыре вечера — симфония стала гвоздём программы.
Реакция публики превосходила все ожидания. После одного из исполнений молодые люди начали хватать стулья и с криками восторга ломать их об пол.
Даже Габенек, обычно не скупившийся на критику, буркнул:
«У этого чёрта всё‑таки есть большие идеи».
Спонтини, великий оперный мастер, после одного из концертных исполнений написал длинное письмо, которое начиналось словами:
«Ещё под впечатлением вашей потрясающей музыки…»
Это была редкая похвала от человека, обычно сдержанного в оценках Берлиоза.
Рихард Вагнер заметил: эта музыка должна быть понятна «каждому уличному мальчишке в рабочей блузе». В устах Вагнера это звучало как высшая похвала — доступность без потери глубины, массовость без вульгарности.
А министр Ремюз, в отличие от устроителей истории с «Реквиемом», вёл себя как истинный джентльмен: десять тысяч франков были выплачены. После оплаты всех расходов у Берлиоза осталось две тысячи восемьсот франков — скромная, но честная награда.
Траурно‑триумфальная симфония доказала то, в чём Берлиоз всегда был убеждён: музыка может быть одновременно монументальной и доступной, гражданственной и эмоциональной, массовой и глубоко личной. Она продолжила линию, начатую «Реквиемом» — линию музыки, которая говорит от имени целого народа и обращается к каждому слушателю.
Сегодня, когда симфония звучит в концертных залах по всему миру, нетрудно представить тот знойный парижский день 1840 года — двести музыкантов, площадь Бастилии, и музыку, рождённую революцией, которая пережила и революции, и эпохи.