23 ноября 1834 года. Париж, зал Консерватории.
Дирижер Нарцисс Жирар поднимает палочку. Альтист Кретьен Уран касается струн альта работы Страдивари. Человек, которому принадлежит этот инструмент и для которого эта музыка задумывалась, находится за тысячу километров отсюда.
Никколо Паганини не слышит премьеры.
Он в Ницце. У него воспаление горла, он кашляет кровью и даже не подозревает, что сочинение, которое он заказал год назад и от которого отказался, сейчас звучит в Париже без него.
Берлиоз сидит в темноте ложи и сжимает подлокотники. Если этот вечер провалится, он не простит себе никогда. Если бы Паганини просто не пришел на концерт — это полбеды. Но Паганини видел партитуру. Паганини сказал: «Это не то».
И уехал.
Как вышло, что величайший скрипач эпохи отверг сочинение, которое сам же и заказал? И почему спустя четыре года тот же самый Паганини опустится перед Берлиозом на колени?
Ответ на эти вопросы — история создания «Гарольда в Италии».
Ночь, изменившая всё
Декабрь 1833 года.
Берлиоз только что пережил один из самых унизительных вечеров в своей жизни. Он организовал концерт в Театре Итальянской оперы, вложил в него последние деньги — а оркестр взял и... сбежал.
Ровно в полночь, когда часы пробили двенадцать, музыканты, которых контракт не обязывал играть после этого времени, попросту встали и ушли. Все до одного. Берлиоз обернулся, чтобы начать «Фантастическую симфонию», и увидел за спиной пять скрипок, два альта, четыре контрабаса и один тромбон.
«Я не могу сыграть вам Марш к эшафоту на пяти скрипках!» — крикнул он в зал, красный от стыда.
Враги злорадствовали: музыка Берлиоза так ужасна, что даже оркестр от нее разбегается.
Но Берлиоз не был бы Берлиозом, если бы сдался. Через несколько недель он нашел деньги, нанял лучших музыкантов Парижа и повторил концерт в зале Консерватории. На этот раз успех был оглушительным.
Когда зал опустел, в партере остался стоять один человек. Берлиоз никогда не видел его раньше. Длинные волосы, мертвенно-бледное лицо, горячечный блеск глаз. Колосс среди гигантов.
Паганини.
Великий скрипач схватил композитора за руку и заговорил — отрывисто, страстно, почти исступленно. Он говорил, что музыка Берлиоза перевернула его душу. Что он ждал такого потрясения годы. Что Берлиоз — единственный, кто понимает...
У Берлиоза горело сердце и голова. Он еще не знал, что через несколько недель этот восторг обернется тяжелейшим творческим конфликтом в его жизни.
«У меня есть альт»
В январе 1834 года Паганини явился к Берлиозу сам.
— У меня есть изумительный альт, — сказал он. — Инструмент работы Страдивари. Божественный тембр, мягкий, певучий... Я хочу играть на нем публично. Но у меня нет для него музыки. — Паганини выдержал паузу. — Напишите соло для альта. Я доверяю только вам.
Берлиоз растерялся.
Предложение было фантастическим. Сам Паганини, кумир Европы, заказывает ему музыку! Но композитор слишком хорошо знал свои слабые стороны.
— Я бесконечно польщен, — ответил он. — Но чтобы написать концерт, который достойно представит такого виртуоза, как вы, нужно самому владеть инструментом. А я не играю на альте.
— Не важно, — отрезал Паганини. — Вы справитесь.
— Только вы сами можете написать музыку для себя, — попытался возразить Берлиоз.
— Нет. Я болен. Я слишком слаб, чтобы сочинять. Сделайте это вы.
Берлиоз сдался.
Сцена у камина: момент истины
Он сел за работу.
Но чем больше Берлиоз писал, тем яснее понимал: он не хочет писать концерт.
Жанр виртуозного концерта был ему глубоко чужд. Бесконечные пассажи, гаммы, арпеджио — все эти «блестящие трудности», ради которых оркестр покорно замирает, пока солист демонстрирует беглость пальцев. Берлиоз презирал такую музыку. Для него композиция была театром, поэмой, исповедью — но не спортивным состязанием.
И тогда его осенило.
Альт — инструмент с низким, теплым, чуть приглушенным тембром. Он не предназначен для ослепительных фейерверков. Его стихия — задумчивость, меланхолия, исповедальность. А что, если сделать альт не доминирующим солистом, а рассказчиком? Не царем оркестра, а странником, который идет сквозь оркестр, наблюдает, слушает, но никогда не сливается с толпой?
Берлиоз вспомнил Италию. Абруццкие горы, закаты над Тиволи, процессии пилигримов с зажженными свечами. Вспомнил Байрона, которого обожал в юности. «Паломничество Чайльд-Гарольда» — вечный скиталец, разочарованный, одинокий, всюду чужой.
Вот он — голос альта.
Первая часть была готова через несколько недель. Берлиоз, волнуясь, показал партитуру Паганини.
И случилось то, что должно было случиться.
Паганини смотрел на ноты. Долго. Молча. Потом поднял глаза.
— Это не то. Здесь слишком много пауз. Я слишком долго молчу. Я должен играть всегда!
Берлиоз почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.
— Месье Паганини, — сказал он тихо. — Я ведь предупреждал вас. Вам нужен концерт для альта. Сочинение, где солист непрерывно демонстрирует виртуозность, где оркестр — лишь аккомпанемент. Это может написать только тот, кто знает инструмент так, как знаете его вы.
Паганини ничего не ответил. Он уехал в Ниццу лечить горло — от которого ему суждено было умереть через шесть лет.
А Берлиоз остался один с партитурой, которую никто не заказывал и от которой отказался сам Паганини.
Свобода
И вот тут случилось самое главное.
Берлиоз выдохнул.
Ему больше не нужно было угождать. Не нужно было думать, понравится ли виртуозу количество пауз. Можно было писать так, как он хочет. Ту музыку, которую слышит внутри.
Он перечитал Байрона. Перебрал в памяти итальянские впечатления. И понял, что Чайльд-Гарольд — это он сам.
Берлиоз тоже был вечным странником. Он тоже смотрел на праздник жизни со стороны. Его «Фантастическая симфония» была историей одержимости, любовного безумия. А «Гарольд» стал историей отчуждения.
Он назвал сочинение симфонией с солирующим альтом.
Четыре части — четыре сцены, увиденные глазами одного героя.
I. «Гарольд в горах. Сцены меланхолии, счастья и радости»
Альт вступает не сразу. Сначала — природа, безмятежные пасторальные напевы. И только потом вступает Гарольд. Его тема извилиста, хроматична, словно горная тропа. Она прекрасна — но она чужая здесь. Гарольд не сливается с пейзажем. Он смотрит на него сквозь невидимую стену.
II. «Шествие пилигримов, поющих вечернюю молитву»
Берлиоз создает звуковую перспективу, какой никто до него не делал. Процессия приближается издалека — мерный шаг басов, колокольчики, тихий хорал деревянных духовых. Проходит перед слушателем. Удаляется. И все это время альт Гарольда звучит над процессией. Он слышит молитву. Он не молится сам.
III. «Серенада горца в Абруццах к своей возлюбленной»
Самая светлая часть. Гобой и английский рожок выводят незамысловатую, чуть неуклюжую мелодию — народный напев, любовный зов. А Гарольд? У него нет возлюбленной. Его альт вступает лишь однажды, тихо, словно вздох.
IV. «Оргия разбойников. Воспоминания о предыдущих сценах»
Финал, от которого у современников стыла кровь. Дикая пляска, грубая, разгульная. И среди этого вихря внезапно всплывают обрывки прежних тем. Молитва пилигримов — искаженная, почти неузнаваемая, проходящая в басах. Серенада — пьяная, крикливая, изломанная. Гарольд пытается напомнить о себе, но его альт тонет в оргии. Последний раз его голос прорывается сквозь оркестр — и обрывается. Разбойники празднуют победу. Гарольда больше нет.
Премьера и дирижерское фиаско
23 ноября 1834 года зал Консерватории был полон.
Партию альта исполнял Кретьен Уран — прекрасный музыкант, но не Паганини. Дирижировал Жирар (о котором много не очень приятного потом Берлиоз напишет в своих мемуарах). Берлиоз не рискнул встать за пульт сам — и, как выяснилось, зря.
Первая часть прозвучала... вяло. Жирар никак не мог разогнать темп в финале allegro. Музыка, которая должна была нарастать лавиной, плелась еле-еле. Берлиоз сидел в ложе и «страдал, словно в чистилище».
Зато вторую часть — «Шествие пилигримов» — публика потребовала на бис.
И тут разразилась катастрофа.
На середине второго исполнения арфист сбился. Он потерял счет паузам и замер в растерянности. Жирар вместо того, чтобы четким жестом вернуть оркестр в строй, запаниковал и крикнул на весь зал:
— Берите последний аккорд!
Оркестр послушно взял аккорд. Пятьдесят тактов гениальной музыки — приближение процессии, кульминация, замирание вдали — были безжалостно вырезаны.
Берлиоз хотел провалиться сквозь землю.
К счастью, «Шествие» уже звучало полностью ранее и произвело такое впечатление, что публика не винила автора. Но композитор поклялся себе:
«Больше я никогда и никому не доверю управлять моими сочинениями».
Он сдержал слово. До конца жизни Берлиоз дирижировал своими произведениями только сам.
«После того, как угас Бетховен, не было никого, кроме Берлиоза, кто мог бы его воскресить»
Прошло четыре года.
Паганини вернулся в Париж. Болезнь прогрессировала, голос пропал почти полностью, играть становилось все труднее. Но он услышал, что Берлиоз закончил ту самую симфонию. Ту, от которой он отказался.
16 декабря 1838 года Паганини пришел на концерт.
Он сидел в зале неподвижно, бледный, осунувшийся. Слушал, как альт выводит хроматическую тему Гарольда. Как колокольчики пилигримов затихают вдали. Как оргия разбойников пожирает воспоминания о прекрасном.
Когда отзвучал последний аккорд, великий скрипач поднялся.
Он прошел через весь зал — медленно, опираясь на трость. Остановился перед Берлиозом. И, глядя ему в глаза, опустился на одно колено.
В зале стояла мертвая тишина.
Паганини поцеловал руку композитора.
— После того, как угас Бетховен, — написал он потом в письме, — не было никого, кроме Берлиоза, кто мог бы его воскресить.
И приложил к письму чек на 20 000 франков (умопомрачительная сумма для Берлиоза).
Эпилог. Наследство
Паганини так и не сыграл «Гарольда в Италии».
Его альт работы Страдивари, ради которого все затевалось, молчал. Великий скрипач ушел из жизни в 1840 году, не исполнив партию, которую сам заказал и от которой сам отказался.
Но симфония осталась.
Она стала первым в истории сочинением, которое сделало альт не концертным соперником оркестра, а его поэтической совестью. До Берлиоза для альта писали главным образом этюды и педагогические сонаты. После Берлиоза его партию исполняли величайшие музыканты мира. Юрий Башмет, Нобуко Имаи, Табеа Циммерман — каждый из них признавался, что «Гарольд» стал главным вызовом в карьере.
Потому что здесь недостаточно просто играть ноты.
Здесь нужно играть судьбу.
P.S.
Критики, разумеется, не могли оставить Берлиоза в покое. Один парижский журнал разразился заголовком, вошедшим в историю:
«Ha! ha! ha! — haro! haro! HAROLD!»
«Haro» — старинный французский крик о помощи. Или травля собаками.
На следующее утро Берлиоз получил анонимное письмо. После потока площадной брани там стояла фраза, от которой у автора «Гарольда» дернулся глаз:
«Вы настолько лишены мужества, что даже не можете пустить себе пулю в лоб».
Он не застрелился.
Он продолжал писать.