Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 151
Рука Гардемарина сама собой потянулась к карману, где лежали скомканные листы с «признанием» Соболева. Денис вынул их, разгладил на колене, всмотрелся в подпись. И вдруг заметил то, что упустил раньше. Дата. Под подписью стояло число – девятое февраля. Позавчерашний день.
Да, но позавчера Соболев с Катей уже были в отпуске и, как и планировали, уехали на поезде в Сочи, насколько знал Денис. Как же Дмитрий мог подписать признание в тот день, если уже находился за тысячу километров отсюда? «Разве только ошибся с датой», – мелькнула мысль, а потом холодная волна прошла по спине. Значит, либо Багрицкий подделал не только текст, но и дату, либо... Соболев никуда не улетел и по какой-то причине остался здесь, в госпитале.
«Нет, – оборвал себя Денис. – Этого не может быть. Катя сияла от счастья. Димка улыбался, когда Романцов подписал им приказ. Всё было по-настоящему». Но червь, придавленный, прибитый логикой, снова поднял голову и зашептал: «А ты уверен, что они уехали? Ты видел билеты на поезд? Ты провожал их в дорогу? Нет, потому что они уехали, когда я уже сидел здесь, а искать не бросились, поскольку были слишком увлечены своими приготовлениями И, вероятно, очень торопились из опасения, что прибудет новая партия «трехсотых», и им придется задержаться еще на неопределенное время, а потом и Романцов вдруг свое решение отменит».
Тут червь сомнения снова подал голос: «А может быть, Соболев и не собирался никуда уезжать. И весь этот спектакль с отпуском был разыгран специально для того, чтобы усыпить твою бдительность».
– Зачем? – вслух спросил Денис. – Зачем ему это?
Ответа не было. Только тишина и эта проклятая бумага в руках. Он долго сидел неподвижно, глядя на дату. А ведь ещё неделю назад он не знал, что его жизнь вскоре переломится надвое. Проводил плановую операцию – удаление осколков из бедра сержанта-разведчика. Думал, что у него впереди у самого отпуск, а это значит, он проведет его в кругу своей семьи, и, возможно, даже получится присутствовать при родах их второго с Катей общего ребенка.
Теперь мечтать об этом выходило как-то неправильно, равно как и думать о том, что, возможно, придет помощь. Гардемарин вдруг почувствовал невыносимую, всепоглощающую усталость. Не физическую – в хирургическом отделении он привык спать урывками и работать на износ. Это была усталость души от постоянного напряжения, от необходимости сохранять лицо, от опасения за будущее. Не столько своё, сколько семьи: как они станут жить без него?
Военврач лег на топчан, повернулся лицом к стене, свернулся калачиком, как в детстве, когда боялся грозы. Суну в карман смятые листки с подписью Соболева – настоящей или поддельной, теперь уже всё равно. Закрыл глаза и впервые за четыре дня провалился в глубокий, без сновидений, похожий на обморок сон.
Проснулся он от звука шагов. Сначала не понял, что разбудило – просто вдруг осознал, что лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок, а в груди колотится сердце. Потом услышал: с той стороны двери кто-то ходил. Не конвоир – тот стоял на посту (вернее, сидел на табуретке) безмолвно, как статуя. Шаги были быстрые, нервные, прерывистые – кто-то мерил коридор взад-вперед, не решаясь войти.
Денис сел, пригладил ладонью взлохмаченные волосы. Сколько он проспал? Часы конфисковали вместе с ремнем, шнурками и авторучкой. В узкое окошко под потолком сочился серый, безрадостный свет – ни утро, ни вечер, просто бесконечный пасмурный день.
Шаги затихли. Потом лязгнул засов. В дверях стоял не Багрицкий. Денис узнал вошедшего не сразу, – в коридоре царил сумрак, да и в камере тоже. Только когда тот приблизился, Жигунов разглядел знакомые черты.
– Олег Иванович? – удивленно произнес он. – Вы?
Полковник Романцов выглядел так, словно не спал несколько суток. Глаза воспаленные, под ними темные круги, лицо серое, нездоровое. Он прошел в камеру, огляделся, словно видел это помещение впервые, и тяжело опустился на табурет.
– Здравствуй, Денис, – сказал он глухо. – Как ты тут?
– Как в могиле, – честно ответил Жигунов.
Романцов поморщился, словно от боли.
– Я не смог тебя защитить, – сказал он. – Прости. У этого... у Багрицкого оказалось слишком много фактов. Ты уж прости меня.
– Вы здесь, – просто сказал Денис. – Значит, не всё потеряно.
– Здесь, – начальник госпиталя горько усмехнулся. – Тайком пробираюсь, как диверсант, чтобы со своим офицером поговорить. Конвоиру пришлось приказать пойти в столовую и пообедать пораньше.
– Олег Иванович, – Денис подался вперед, – что происходит? За что меня держат? Этот документ, подписанный Соболевым, про липовые страховки... Это же фальшивка, да? Димка никогда бы не...
– Сам не понимаю, что происходит, – перебил Романцов, и в его голосе прозвучала такая неподдельная мука, что Денис осекся. – Я думал, что знаю своих людей. А теперь вижу, что это не так.
– Вы о чем? – поразился Гардемарин.
Романцов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил – тихо, быстро, словно боялся, что не успеет сказать главное:
– Соболев с Прошиной уехали. Это точно, я проверял. Вчера уже прибыли в Сочи, звонили, благодарили за отпуск.
Он поднял глаза на Дениса, и в них было что-то такое, от чего у Жигунова похолодело внутри.
– А сегодня утром пришла шифровка из штаба округа. За подписью заместителя командующего. Приказ: уголовное дело в отношении капитана Соболева не возбуждать за отсутствием с его стороны состава преступления, все подозрения снять. Материалы, собранные следователем по особо важным делам Багрицким, передать по инстанции выше. Самому Климу Андреевичу – предписание в двадцать четыре часа закончить здесь все дела, покинуть расположение части и убыть к месту постоянной службы.
Денис не верил своим ушам.
– То есть... всё кончено? Димку отпустили? Меня...
– Тебя – нет, – жестко сказал Романцов. – Дело капитана Жигунова остается в производстве. Более того, Багрицкий получил добро на его передачу в округ. Ты едешь в штаб. Сегодня вечером.
Слова упали, как тяжелые камни в стоячую воду. Денис смотрел на полковника и не мог вымолвить ни звука.
– Почему? – наконец выдавил он. – Почему Димку отпустили, а меня – нет?
– В том-то и дело, – Романцов тяжело вздохнул, понизил голос до шепота: – Что обвинения были одинаковые. Документы и свидетели, о которых я, кстати, ничего не знаю, – якобы одни и те же.
– Да вы посмотрите, что он мне принёс! – Гардемарин достал листки, сунул в руку Романцова.
– Я это уже видел, – ответил он.
– Там же дата проставлена заранее!
– Знаю. Больше тебе скажу: почерк – не Дмитрия. Кто-то другой умело смастерил. Но Багрицкий делает вид, что всё настоящее. Подпись, кстати, я рассмотрел. Соболева. Точно тебе говорю. Ну, или ошибаюсь… Хотя, возможно, Дмитрий подписал зачем-то чистый лист, либо…
– Либо что? – нетерпеливо перебил Денис.
– Багрицкий смастерил умелую подделку.
– А мои документы? – спросил Жигунов. – Они тоже... сфабрикованы?
Романцов отвел взгляд. Это было красноречивее любых слов.
– Твои документы, Денис, – сказал он с усилием, – настоящие. Подделка отцовства – это не выдумка Багрицкого. Ты действительно совершил это. И у следствия есть неопровержимые доказательства.
– Я спас ребенка! – вскипел Жигунов. – Ниночка осталась бы сиротой, её бы отправили в детдом, а там...
– Знаю, – устало сказал Романцов. – Ты поступил по-человечески, по совести. Но по закону ты – преступник. И Багрицкий, как ни мерзко это признавать, прав: закон нарушен, и за это полагается наказание.
– Тогда почему Димку... – начал Денис и осекся, потому что понял.
Понял всё: и внезапный визит генерала Рукавишникова, и награждение Соболева с Катей, и приказ из штаба округа о прекращении дела. Дмитрий стал неприкасаемым. Его закрыла броня официального признания, высокая награда, личное расположение командования. А Денис... остался без защиты. Его труд не превратили в индульгенцию. Он был просто хорошим хирургом, но не героем.
– Да, – тихо сказал Романцов, читая его мысли. – Такова жизнь. Она несправедлива. Одним – всё, другим – ничего. Ты можешь обижаться на Соболева, можешь винить его в том, что он не заступился, не пришел на помощь, не использовал свой новый статус, чтобы вытащить тебя. Но прежде чем винить, подумай: а знает ли он вообще, что ты здесь?
Денис замер.
– Вы хотите сказать...
– Я хочу сказать, что Багрицкий устроил этот цирк именно тогда, когда Соболев был в поезде. Он знал, что Дмитрий окажется далеко и не сможет ему никак помешать. И этого времени ему хватило, чтобы оформить все документы, получить санкцию на арест и изолировать тебя. А когда Соболев узнает – будет уже поздно. Ты окажешься в штабе округа, дело уйдет в суд, и даже генерал Рукавишников вряд ли сможет помочь, потому что твоя вина – не вымышленная, а реальная.
– Значит, Димка не предавал меня, – медленно произнес Жигунов, и на душе у него вдруг стало легче. – Он просто не знает.
– Не знает, – подтвердил Романцов. – И я не понимаю, как ему сообщить. Позвонить и брякнуть: «Твоего лучшего друга повязали»? Это же... – он махнул рукой, не находя слов. – Они так ждали этот отпуск, кажется, даже собирались пожениться. Не хочу им портить медовый месяц.
– Не надо, – сказал Денис твердо. – Пусть хотя бы у них с Катей будет этот месяц счастья. А я… как-нибудь сам.
– Сам – это как? – горько усмехнулся Романцов.
– Потребую адвоката, – жестко сказал Денис. – Постараюсь доказать, что действовал из соображений крайней необходимости. Что ребенок был на грани жизни и смерти.
– Всё это не освобождает тебя от ответственности, – закончил за него Романцов. – Я говорил с юристами. Крайняя необходимость – это когда нет другого выхода. А у тебя был. Ты мог обратиться в органы опеки, в суд, в администрацию. Это долго, муторно, но законно. Ты выбрал быстрый путь. И теперь за это расплачиваешься.
– Я выбрал путь, который спасал ребенку жизнь, – упрямо сказал Денис. – Если бы ждал, пока бюрократическая машина раскочегарится, девочка испытала бы страшное потрясение. Она и так собственными глазами видела, как погибла её мать. Я не жалею о том, что сделал.
– Я и не прошу тебя жалеть, – вздохнул Романцов. – Прошу понять: надежды почти нет. Багрицкий закусил удила, ему нужна победа, нужен осужденный. Раз Соболев ускользнул из его рук, он вцепится в тебя мертвой хваткой. И скорее всего, добьется своего.
– Значит, будем драться, – пожал плечами Жигунов. – Не впервой.
Полковник посмотрел на него с удивлением и уважением.
– А ты крепче, чем я думал, – сказал он. – Боялся, что найду здесь сломленного человека. А ты... ты еще можешь улыбаться.
– Я не улыбаюсь, – возразил Денис. – Просто не умею сдаваться. Хирурги не сдаются. Мы боремся до последнего, даже когда пациент уже на столе с остановившимся сердцем. Иногда получается вытащить.
– Иногда, – эхом отозвался Романцов. – Ладно, мне пора. Конвоир скоро вернется, нельзя, чтобы начал болтать лишнее. Держись, капитан. Я буду делать всё, что в моих силах.
– Спасибо, Олег Иванович. – Денис пожал протянутую руку. – За то, что пришли. За то, что сказали правду. Это... это много значит.
– Пустое, – отмахнулся полковник, поднимаясь. – Я должен был сделать это раньше. Когда Багрицкий только появился. Может, тогда всё сложилось бы иначе.
– А может, и нет, – сказал Денис. – Кто знает, как должно быть правильно.
Романцов задержался в дверях, обернулся:
– Те листки, что тебе оставил Багрицкий, с признанием Соболева, храни. Это улика, которая может помочь. Если независимая экспертиза докажет, что текст написан позже даты подписи, Багрицкому не поздоровится. Может быть, тогда и твое дело пересмотрят.
– Хорошо, – кивнул Денис. – Буду хранить.
– Ну, бывай, капитан. – Романцов шагнул за порог, и засов снова лязгнул, отрезая Жигунова от внешнего мира.