Часть 1
54-летний хирург Геннадий Ветров всю жизнь посвятил спасению чужих жизней. Его руки — инструмент точности и милосердия. Но когда его 19-летнюю дочь Катю находят растерзанной у мусорных баков, система отказывает ему в справедливости: трое мажоров — сыновья влиятельных людей города, и дело замято до того, как было начато. Оставшись один на один с беззаконием, хирург принимает решение, которое изменит его навсегда. Его руки, привыкшие вырезать опухоли, берутся за скальпель с иной целью.
Геннадий Сергеевич Ветров вышел из операционной в 22:47. 54 года, 31 из них у стола. Заведующий хирургическим отделением районной больницы Нижнекамска. Руки — единственное, что он ценил в себе. Сегодня аппендицит. 16-летний пацан с Южного района. Мать голосила в коридоре, отец курил у входа. Рутина. Разрез, доступ, лигирование, удаление, шов. Сорок минут. Парень будет жить. Геннадий даже не запомнил его лицо.
Он стянул перчатки, бросил в контейнер. Подошёл к раковине. Щётка, мыло, щётка, мыло. Тёр, пока кожа не заскрипела. Привычка с института. Хирург моет руки, пока не заскрипят.
В ординаторской воняло разогретой курицей. Геннадий не ел с утра. Бутерброд в семь, кофе в девять — голода не было, тело работало на автомате. Четыре часа сна в сутки, иногда пять. После смерти Лены ещё меньше хватало. Он сел за стол, достал телефон. Один пропущенный — Катя, полчаса назад. Перезвонил. Гудки: один, два, пять, шесть — сброс. Странно. Катя всегда брала трубку, даже ночью, даже на парах. Она знала: он звонит только когда нужно. Написал: «Ты где?» Ответ через минуту, буквы кривые, будто печатала на ходу: «У Насти, ночую тут, не волнуйся».
Настя — подруга с первого курса, общежитие на Ленина. Катя оставалась там иногда, когда засиживались с рефератами. Нормально.
Он положил телефон. За окном ноябрьская ночь. Фонарь, жёлтый свет на мокром асфальте. Город серый, плоский. Двадцать три года он здесь. Приехал из Казани молодым, с женой и дипломом. Остался. Врос. Лена умерла в 19-м. Рак поджелудочной. Третья стадия. Четыре месяца — похороны. Он держал её руку до последнего вздоха.
С тех пор он и Катя. Больше никого. Геннадий надел куртку, серую, с вытертыми локтями. Кивнул дежурной медсестре, вышел. На парковке холодно, ветер сквозил через куртку. «Гранта» стояла на своём месте. Серая, как всё в этом городе. 180 тысяч на одометре. Двигатель ещё держался. Ехал и не думал ни о чём. Так бывало после операций. Голова пустая, гулкая. Руки на руле, глаза на дорогу. Тело вело само.
Квартира встретила темнотой. Он не включал свет. Знал, где что. На кухне гречка в контейнере. Позавчерашняя. Котлета тоже позавчерашняя. Разогрел. Поел без вкуса, без удовольствия. Топливо.
Катя взрослая, 19 лет, второй курс педагогического. Умная, спокойная, не пьёт, не курит, парней не водит. После смерти матери замкнулась, но держалась. Книжки, учёба, кот Семён, рыжий, толстый. Остался у него, когда она уехала в общежитие.
В комнате он сел, включил какой-то сериал. Через двадцать минут не помнил, что смотрел. Уснул в кресле, не раздеваясь. Кот пришёл, лёг на колени. Снилась операционная, лампа над столом. Руки в перчатках делали что-то, но он не видел, что. Пациент лежал лицом вниз, волосы светлые, длинные, знакомые.
Проснулся от звонка. Телефон вибрировал на подлокотнике. Номер незнакомый. Часы — 6:47. Это отец Кати Ветровой. Женский голос. Молодой. Срывающийся. Гудки. Геннадий смотрел на телефон. Экран погас. Встал. Ноги ватные, в голове белый шум. Натянул брюки, куртку, ключи. Не чистил зубы, не умывался, не думал. Кот смотрел на него с дивана, жёлтые глаза в темноте. Геннадий не погладил его, не сказал «скоро вернусь», как говорил обычно. Просто вышел.
В подъезде пахло сыростью и чужой едой. Лифт не работал третий месяц. Он спустился по лестнице, считая ступени: 24 на этаж, 96 до выхода. Считал, чтобы не думать. На улице рассвет — серый, мутный. Небо, как грязная вата. Воздух холодный, влажный, осел на лице мелкой моросью. Ноябрь не отпускал город.
«Гранта» завелась с третьего раза. Двигатель кашлянул, чихнул, затянул свою хриплую песню. Геннадий сидел, держа руки на руле. Пальцы белые от напряжения. Первая городская. Приёмное отделение. Он знал это место. Работал там три года, в начале карьеры. Знал запах коридоров, знал скрип каталок, знал лица медсестёр — усталые, равнодушные, одинаковые.
Что-то случилось с Катей. Мысль пришла и застряла. Он не пускал её глубже, не давал развернуться в картинку, в сценарий, в варианты. Просто: что-то случилось. Просто: нужно доехать. Двадцать три минуты. Город за окном пустой — шесть утра, суббота, все спят. Редкие машины, редкие прохожие. Светофоры моргали жёлтым. Он проезжал перекрёстки, не останавливаясь. На Ленина — пробка, авария: две машины, мигалки. Геннадий свернул во дворы, знал объезд. Пятнадцать лет ездил этой дорогой на работу. Парковка у больницы полупустая.
Он бросил машину у входа на месте для скорых. Плевать. Штраф. Эвакуатор. Плевать. Вышел. Ноги несли сами. Двери приёмного — стеклянные, мутные, с трещиной в углу. Он толкнул их и вошёл. Запах ударил сразу: хлорка, пот, кровь, страх. Он знал этот запах. Тридцать один год — знал.
Дежурная за стойкой подняла голову. Увидела его. Узнала. Лицо её изменилось. Геннадий понял ещё до того, как она открыла рот.
— Геннадий Сергеевич… — голос осёкся. — Она в третьей палате. Врач сейчас подойдёт.
Он не стал ждать врача. Третья палата — направо по коридору, вторая дверь. Он знал планировку наизусть. Работал здесь, когда Катя ещё не родилась. Те же стены, та же краска — жёлтая, облупившаяся у плинтусов. Тот же свет — мёртвенный, больной.
Толкнул дверь. Палата на две койки. Одна пустая, матрас голый, подушка без наволочки. На второй — Катя. Лежала на боку, лицом к стене. Одеяло натянуто до подбородка. Волосы мокрые, спутанные. Пахло больничным шампунем — дешёвым, резким. Не повернулась, не шевельнулась. Только плечи дрогнули под одеялом.
Он подошёл, сел на край кровати. Пружины скрипнули — старые, продавленные. Увидел. Левая сторона лица — сплошной отёк. Глаз заплыл, превратился в багровую щель. Скула тёмная, с жёлтым ободком по краям. Губа разбита, запеклась коркой. На шее полосы — следы пальцев. Четыре параллельных, тёмные, чёткие, как штрих-код. Кто-то держал её за горло. Сильно. Долго.
Что-то внутри Геннадия сдвинулось. Тихо, без звука. Как фундамент дома, который начал трескаться. Она повернулась. Медленно, будто каждое движение причиняло боль. Посмотрела на него. Глаза пустые. Он видел такие глаза: у пациентов после тяжёлых операций, когда отходит наркоз и приходит понимание; у вдов в коридоре, когда выходил сообщать; у матерей над телами детей.
— Пап… — голос хриплый, чужой, не её голос.
— Что?
— Не надо.
— Что не надо?
— Ничего. Просто не надо.
Он сидел молча, смотрел на её лицо, на шею, на руки под одеялом. Правое запястье в бинтах. Он не спрашивал «почему» — знал.
Дверь открылась. Врач — молодой, лет тридцати, халат мятый, под глазами тени от бессонной ночи. Геннадий узнал его. Саша Климов. Ординатура два года назад. Он сам принимал экзамен.
— Геннадий Сергеевич, можно вас?
Он вышел в коридор. Дверь закрылась с мягким щелчком. Климов говорил тихо, глядя в пол:
— Множественные гематомы: лицо, шея, грудная клетка, внутренняя поверхность бёдер. Ссадины на запястьях — связывали чем-то, похоже на пластиковые стяжки. Следы удушения — не до потери сознания, но близко.
Пауза.
— И следы… — он запнулся. — Принудительного полового акта. Группового.
Геннадий слушал, кивал. Лицо — маска. Тридцать один год он тренировал это лицо: когда сообщал родственникам, когда терял на столе, когда резал детей, зная, что не спасёт.
— Полицию вызвали?
Климов поднял глаза, быстро отвёл.
— Она отказывается писать заявление.
— Почему?
— Говорит, что они её убьют. И вас тоже.
— Её привезли ночью?
— Около трёх. Нашли у мусорных баков за «Пятёрочкой» на Советской. Без верхней одежды, в одном платье. Сознание спутанное, возможно, наркотики в крови. Ждём анализы.
— Кто нашёл?
— Дворник. Шёл на смену. Вызвал скорую.
Геннадий стоял неподвижно, руки в карманах, чтобы Климов не видел, как они сжимаются в кулаки.
— Спасибо.
Вернулся в палату, сел на тот же край. Катя. Молчание.
— Кто?
Она закрыла глаза, по щеке — слеза. Одна, медленная.
— Кто?
— Папа, пожалуйста…
— Мне нужно знать.
Она заплакала беззвучно, только плечи тряслись под одеялом. Он не трогал её, ждал. Так он ждал у операционного стола, когда кровотечение…
— Я села в машину, — голос шёпотом, ломкий. — Мы с Настей выходили из клуба «Барракуда» на набережной. Они подъехали — белая машина, большая, квадратная. Предложили подвезти, улыбались, казались нормальными.
Пауза. Она сглотнула — видно было, как больно ей глотать.
— Их было трое. Они… Там был гараж какой-то. Или подвал. Бетонные стены. Холодно. Я кричала, но… Никто не слышал.
— Имена.
— Одного называли Тёма. Второй — Денис. Третий не… Он не делал ничего. Только снимал. На телефон. Снимал.
Она всхлипнула.
— Они сказали… Если расскажу кому-то, видео будет везде, в интернете. Отправят всем. И что у них отцы, что им ничего не будет, а меня закопают.
Геннадий сидел неподвижно, пальцы на коленях — спокойные. Как выглядели?
— Тёма — светлые волосы, высокий. Куртка дорогая, часы большие. Денис — тёмный, с бородкой. Смеялся всё время. Третий — обычный, тихий. Всё время с телефоном.
— Машина?
— Белая. Джип. Большой. Квадратный. Номер не видела. Белый джип. Квадратный. «Гелендваген».
Геннадий наклонился, поцеловал её в макушку. Волосы пахли больничным шампунем и чем-то ещё. Страхом, наверное. Страх имеет запах — он знал это.
— Я скоро вернусь, папа…
Она схватила его за руку. Пальцы холодные, слабые.
— Не надо никуда ходить. Не надо ничего делать. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы тебе…
— Я просто выйду покурить.
— Ты не куришь.
— Начну.
Он высвободил руку осторожно, чтобы не причинить боли, встал, пошёл к двери.
— Папа!
Он обернулся.
— Они сказали, если пойду в полицию, будет хуже. Сказали, у них всё схвачено, что полиция — их.
Геннадий смотрел на неё, на свою дочь, на единственного человека, который остался.
— Я знаю, — сказал он.
Вышел. В коридоре остановился, прислонился к стене — там, где краска облупилась сильнее всего. Закрыл глаза. В голове — тишина. Ни ярости, ни отчаяния. Только факты, холодные и чёткие, как строчки в медицинской карте: групповое изнасилование; трое мужчин; белый «Гелендваген»; имена — Тёма, Денис, третий неизвестен; видеозапись; угрозы; влиятельные отцы.
Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. Руки хирурга. Тридцать один год. Резать, зашивать, спасать. Иногда — не спасать. Руки, которые знали человеческое тело лучше, чем кто-либо в этом городе. Знали, где проходят артерии, где нервные узлы, где больнее всего. Он опустил руки и пошёл к выходу.
Первый источник — Настя. Позвонил в понедельник, попросил встречи. Кафе у педагогического, пластиковые столы, кофе из автомата. Настя сидела в углу — маленькая, круглолицая, глаза красные.
— Я видела, как она села, — говорила, теребя салфетку. — Мы выходили из «Барракуды» около часа ночи. Белый джип у входа, огромный, трое парней. Катя подошла, я думала — знакомые.
— Нет. Только машину — белая, квадратная.
— Кто-нибудь показался знакомым?
Настя замялась.
— Тот, что за рулём, светловолосый… Я его раньше видела в клубе. Говорят, папа богатый, автосалоны.
Три вечера Геннадий сидел в машине на парковке у «Барракуды». В пятницу около полуночи на парковку въехал белый «Гелендваген». Из машины вышли трое. Первый — высокий, светлые волосы, куртка тысяч за двести, часы массивные. Второй — темноволосый с бородкой, смеялся. Третий — обычный, невзрачный, уткнулся в телефон. Прошли мимо «Гранты», не заметили. Зачем замечать серую машину серым человеком внутри?
Геннадий записал номер. На следующий день — бутылка коньяка знакомому в ГИБДД.
Артём Вадимович Голиков, 23 года. Отец — Вадим Голиков. Владелец сети автосалонов и половины торговых площадей в городе. Член городской думы.
Дальше — проще. Интернет, соцсети, фотографии. Артём на каждом фото с одними и теми же: Денис Фаттахов, отец — заместитель прокурора области; Игорь Сычёв, отец — директор мясокомбината.
Геннадий копал глубже. Форумы, местные паблики. 2021 год. Официантка из «Золотого Льва». Написала заявление. Через неделю забрала. Комментарий: заплатили 300 тысяч. Уехала из города. 2022 год. Студентка колледжа, 17 лет. То же самое. Родителям хватило 150.
В среду Геннадий поехал в полицию. Написал заявление сам, без согласия Кати. Аккуратно, разборчиво. Фамилии, даты, обстоятельства. Без имён подозреваемых — пока не хотел спугнуть.
— Геннадий Сергеевич, сможете подъехать?
Кабинет на втором этаже. Тесный, пыльный. Следователь — мужик лет пятидесяти, лицо рыхлое, глаза усталые.
— Заявление рассмотрели, провели беседу с дочерью. Она не подтверждает, говорит, контакт был добровольным.
— Её запугали.
— Это ваши слова. Её — другие.
— У неё следы побоев, синяки на шее.
— Упала, с её слов.
— Я вам честно скажу, — продолжил Кириллов. — Голиков-старший уже звонил. И Фаттахов — вчера. Это не то дело, которое мы можем довести. Голиков — городская дума, Фаттахов — прокуратура области, Сычёв — половина бюджета города.
Геннадий молчал.
— Я 23 года в органах. Такие дела не расследуют — их закрывают. Даже если захочу — не дадут.
— Совет: оставьте это. Заберите дочь, уезжайте. Это не та война, которую можно выиграть.
Геннадий посмотрел на него, на усталое лицо, на опущенные плечи.
— Спасибо за совет.
На улице холод. Ноябрь дышал мокрым снегом. Геннадий сел в машину, не завёл мотор. Смотрел на здание полиции. Тридцать один год в государственной медицине. Он знал, как работает система. Звонок сверху — бумага в корзину. Ничего личного. Не люди — шестерёнки в механизме, который перемалывает маленьких людей.
Он сидел в машине ещё десять минут. Смотрел, как мокрый снег ложится на лобовое стекло и тает, оставляя грязные разводы. Дворники не работали. Левый сломался месяц назад. Всё руки не доходили починить.
Телефон завибрировал. «Катя».
— Пап, ты где?
Он набрал ответ. «Скоро буду». Стер. Набрал снова. «Всё хорошо». Отправил.
Всё хорошо. Ложь. Первая за много лет. Ей.
Геннадий завёл мотор, выехал с парковки. Поехал не домой. К больнице. К своей, районной. В ординаторской никого не было. Он сел за стол, включил компьютер. Открыл браузер. Три часа он читал: форумы, новостные архивы, судебные решения. Искал похожие случаи, когда богатые мальчики попадались, когда система давала сбой. Нашёл четыре. За десять лет — четыре случая по всей стране. В двух — условные сроки. В одном — дело развалилось. В четвёртом — отцы жертв забрали заявление после переговоров. Ни одного реального срока.
Он закрыл браузер, откинулся на спинку стула. В кабинете было тихо. За стеной — приглушённые голоса. Где-то каталка проехала по коридору. Скрипнули колёса. Обычные звуки. Больничные.
Геннадий посмотрел на свои руки. Положил их на стол. Ладонями вниз. Пальцы длинные, сухие, с коротко остриженными ногтями. Руки хирурга. Тридцать один год они делали одно и то же: резали, зашивали, спасали. Иногда — не спасали. Он знал человеческое тело лучше, чем кто-либо в этом городе. Знал, как оно устроено, где мягко, где твёрдо, где болит сильнее всего. Знал, сколько крови можно потерять и выжить, сколько — и умереть. Профессиональное знание. Тридцать один год практики.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом — парковка, фонарь. Чья-то машина с включёнными фарами. Ноябрьская темнота — густая, вязкая. Решение пришло не сразу. Ни вспышкой, ни озарением. Просто… В какой-то момент он понял, что уже всё решил. Давно. Может, ещё тогда в больничной палате, когда увидел следы пальцев на шее дочери.
Геннадий выключил компьютер, надел куртку, вышел. Любой механизм можно остановить, если знать, какую деталь убрать.
Следующие две недели Геннадий жил по расписанию. Утром — больница: обход в восемь, планёрка в девять, операции до двух. Документы, выписки, приём. Он работал как всегда, может даже лучше. Руки не дрожали, голова была ясной. Коллеги ничего не замечали. Да и из чего бы? Ветров — он и есть Ветров: молчаливый, надёжный, скучный.
Вечером — другая работа. Он изучал.
Артём Голиков. Расписание предсказуемое — как у большинства людей, которые никогда не знали опасности. Понедельник, среда — спортзал на набережной. «Прайм Фитнес». Приезжает к семи, уходит в девять. Вторник, пятница — клуб «Барракуда». До двух-трёх ночи. Четверг — загородный дом отца в посёлке Сосновый Бор. Двадцать километров от города.
Геннадий съездил туда в субботу. Посёлок для богатых: высокие заборы, ухоженные газоны, камеры на столбах. Но охраны на въезде нет. Каждый дом сам по себе. Богатые люди не любят, когда кто-то следит за их передвижениями. Коттедж Голиковых — крайний у леса. Два этажа, красный кирпич, гараж на три машины. Забор два метра, профнастил. Сверху — ничего: ни колючек, ни датчиков движения.
Геннадий припарковался на просёлочной дороге в километре, дошёл пешком через лес, обошёл участок по периметру, нашёл слабое место — с тыла, у самого леса, где кусты подступают к забору.
На следующий день — в архив проектного бюро. Пять тысяч рублей кассирше наличными — схема дома, поэтажный план. Голиков-старший купил коттедж два года назад, сделал ремонт, но систему безопасности не поставил. Зачем? Весь город и так его.
Денис Фаттахов — сложнее. Живёт с родителями в центре, охраняемый дом с консьержем. Но по субботам — баня «Купеческая» на трассе в сторону Челнов. Отдельный номер, девочки по вызову. Выходит около полуночи, за рулём один. Слишком пьяный для охранника, слишком гордый для такси.
Игорь Сычёв тоже живёт с родителями, но по пятницам — покер. Квартира на Гагарина, третий этаж. Компания — пять-шесть человек, играют до часа ночи. Игорь паркуется во дворе, выходит один.
Три цели. Три расписания. Три точки уязвимости.
В субботу Геннадий поехал в Казань — час езды. Большой город, никто не запомнит. Первый магазин — строительный на окраине. Купил скотч армированный — два рулона, стяжки пластиковые — упаковка на сто штук, полиэтиленовую плёнку — рулон десять метров. Заплатил наличными, чек не взял. Продавец — парень лет двадцати, сонный, равнодушный. Даже не посмотрел на него.
Второй магазин — хозяйственный, в другом районе. Респиратор. Перчатки резиновые — три пары. Бахилы медицинские — упаковка. Снова наличные.
Третий — охотничий. Верёвка синтетическая — тонкая, прочная, двадцать метров. Электрошокер — китайский, дешёвый, но рабочий.
— На охоту собираетесь? — спросил продавец.
— Да, — ответил Геннадий. — На кабана.
Продавец кивнул, пробил чек.
Из больницы — проще всего. Тиопентал натрия — в шкафу анестезиолога. Ключ у заведующего отделением. То есть у него. Три ампулы. Шприцы — десять штук, разного объёма. Скальпели — три, новые, в стерильной упаковке. Кровоостанавливающие зажимы, хирургические ножницы — всё расходники. Никто не проверяет. Он списал на плановую операцию, которой не было.
Место выбрал заранее — заброшенный пионерлагерь «Ракета», сорок километров на юг. Советская постройка: бетонные корпуса, провалившиеся крыши, выбитые окна. Дорога разбита, зимой заносит по капот. Не ездит никто.
Геннадий приехал туда в воскресенье, оставил машину у поворота, дальше пешком. Полчаса по лесу по старой тропе. Лагерь — как декорация к фильму ужасов: пять корпусов, столовая, административное здание. Стены в граффити, на полу — битое стекло, шприцы, презервативы. Кто-то приезжал сюда раньше. Теперь — никого.
Он выбрал столовую — большой зал, столы металлические, привинченные к полу, крепкие — подойдут. За корпусом, в лесу, вырыл яму: два метра глубиной, метр в ширину. Земля мёрзлая, поддавалась плохо. Четыре часа работы. Лопата старая, нашёл в сарае у корпуса. К концу — руки онемели, спина не разгибалась. Он стоял над ямой, тяжело дыша. Пар изо рта. Тишина. Только ветер в кронах.
Одна яма. Нужно ещё две. Вернулся на следующие выходные. Вырыл вторую. Потом — третью. Три ямы в ряд, в пятидесяти метрах от корпуса, за старыми соснами.
Дома — репетиция. Разложил инструменты на кухонном столе: скальпели, зажимы, ножницы, шприцы, стяжки, скотч, верёвка — всё по порядку, слева направо, как перед операцией. Он не думал о том, что будет делать. Не думал о морали, о законе, о последствиях. Хирург не думает о пациенте как о человеке. Думает о процедуре: диагноз, план, исполнение.
Диагноз: три опухоли в организме города. План: удаление. Исполнение — по расписанию.
Первый — Артём. Четверг. Загородный дом. Проще всего: один, без охраны, в знакомом месте.
Второй — Денис. Суббота, баня. Пьяный, самоуверенный.
Третий — Игорь. Пятница, покер. Самый осторожный, но и самый предсказуемый.
Геннадий сложил инструменты обратно в сумку — чёрную, спортивную. Купил в секонд-хенде за триста рублей. Убрал под кровать. Кот смотрел на него с дивана, жёлтые глаза не мигающие.
— Всё нормально, — сказал Геннадий.
Кот не ответил.
Четверг, 21 ноября. Геннадий вышел из больницы в шесть вечера.
— Еду домой, устал, — сказал дежурной.
— Обычное дело, — она кивнула, не отрываясь от журнала.
Домой он не поехал. Багажник «Гранты» загрузил ещё утром, до рассвета: плёнка, скотч, стяжки, верёвка, сумка с инструментами. Всё в чёрных мусорных мешках. Если кто заглянет — ничего подозрительного. Барахло.
Выехал из города на юг, потом на восток по объездной. Номера заляпал грязью ещё во дворе: присел, зачерпнул из лужи, размазал. Теперь не прочитать. К семи был у поворота на Сосновый Бор. Посёлок в сумерках выглядел мирно: высокие заборы, тёплый свет в окнах, дым из труб. Богатые люди, обычный вечер. Кто-то ужинает с семьёй, кто-то смотрит телевизор, кто-то трахает домработницу, пока жена на шопинге в Казани.
Геннадий проехал мимо коттеджа Голиковых, не остановился, не замедлил. Свернул на просёлочную дорогу в километре дальше. Там лес, деревья подступают к обочине — глушь. Заглушил мотор, вышел. Холодно — градусов пять ниже нуля, дыхание паром. Куртка та же, серая, с вытертыми локтями. На ногах старые берцы, купил на рынке лет десять назад для рыбалки. Так и не поехал ни разу.
Из багажника достал сумку. Проверил: шприц с тиопенталом в боковом кармане — на готове; электрошокер в куртке; стяжки в карманах штанов. Пошёл через лес — двадцать минут ходьбы. Под ногами мёрзлые листья, хрустят при каждом шаге. Он старался идти тихо, но в лесу тишина — любой звук как выстрел. Ничего, никто не услышит. Дома далеко, собак в посёлке не держат — лают, раздражают соседей.
Вышел к забору с тыла. Здесь кусты, густые, разросшиеся. Летом не пролезть, но сейчас без листвы — нормально. Присел, ждал.
В 8:43 на дороге появились фары. Геннадий вжался в землю, замер. Машина проехала мимо — чей-то седан, чужой, не тот.
В 9:12 снова фары. Звук мотора мощный, низкий, дизельный. Белый «Гелендваген» въехал в ворота. Геннадий смотрел через прутья забора. Артём вышел из машины. Куртка нараспашку, в руке телефон, смеётся в трубку. Говорил громко — слова разбирались даже отсюда:
— Да не, в субботу давай. Сейчас отдохну. Бухать не хочу сегодня. Ну и хер с ним, пусть обижается.
Прошёл к дому. Дверь хлопнула. Геннадий ждал. Через десять минут на первом этаже зажёгся свет. Через полчаса погас. Зажёгся на втором — спальня. Ещё полчаса. Свет горел. В одиннадцать погас. Геннадий подождал ещё двадцать минут. Тишина. В доме — ни движения. Пора.
Он подошёл к забору. Приставную лестницу спрятал здесь на прошлой неделе — лёгкая, алюминиевая, складная. Разложил, приставил, перелез. Двор тёмный, только фонарь у гаража. Машина стояла на подъездной дорожке. Артём даже не загнал в гараж. Зачем? Это же его посёлок. Его мир.
Геннадий двигался вдоль стены — тень к тени. Дверь чёрного хода — справа, за углом. Замок дешёвый, китайский, три цилиндра. Он тренировался на таком дома: купил на рынке за пятьсот рублей, отмычки сделал сам — две заколки, плоскогубцы, полчаса работы. Сорок секунд — щелчок. Дверь открылась.
Внутри — темнота. Пахло дорогим табаком и чем-то сладким — освежитель воздуха, наверное. Он стоял неподвижно, давая глазам привыкнуть. Минута. Две. Кухня — большая, современная, техника блестит в лунном свете из окна. Дальше — коридор, лестница на второй этаж. Деревянные ступени — дуб, судя по цвету. Могут скрипеть. Геннадий шёл по самому краю, у стены, перенося вес плавно. Не скрипнуло.
Второй этаж. Три двери. Спальня — вторая справа. Он знал из плана. Из-под двери — тусклый свет. Не выключил до конца? Или ночник? Геннадий достал шприц, снял колпачок. Тиопентал — быстродействующий, внутривенно работает за секунды. Рассчитал дозу на восемьдесят килограммов. Если Артём тяжелее — добавит ещё.
Толкнул дверь. Артём лежал на кровати, поверхностно укрытый, в джинсах и футболке. В ушах — «Эйрподс», глаза закрыты, на тумбочке ноутбук, на экране что-то мелькало — смотрел видео, уснул. Геннадий подошёл — три шага. Артём не слышал. Ещё шаг. Рукой — к шее, быстро, точно. Игла вошла в яремную вену, большой палец вдавил поршень.
Артём дёрнулся. Глаза распахнулись — огромные, белые. Рот открылся, но крик застрял в горле. Руки потянулись к шее, но уже слабо, неуверенно. Пять секунд. Семь. Десять. Обмяк. Геннадий проверил пульс — ровный, глубокий. Наркоз минимум на два часа.
Работал быстро. Наушники вытащил, бросил на кровать. Скотч на рот — три слоя. Стяжки на запястья — за спиной, на лодыжки. Взвалил на плечо. Тяжёлый — килограммов восемьдесят пять, не меньше. Терпимо. По лестнице вниз — медленно, осторожно. Каждый шаг как по минному полю. Через кухню, чёрный ход, двор, к забору.
Перекинул тело через верх. Пришлось встать на лестницу, упереться коленом. Мышцы горели, в спине что-то хрустнуло. Плевать. Спустился сам через лес к машине — двадцать минут. Самые длинные двадцать минут в его жизни. Тело в багажник, на плёнку. Геннадий сел за руль. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Сердце — шестьдесят ударов в минуту, как всегда. Завёл мотор. Поехал на юг, к пионерлагерю.
Столовая пионерлагеря. Час ночи. Геннадий включил фонарь. Тусклый свет упал на бетонный пол, на перевёрнутые стулья, на стены в граффити. Холодно, пар изо рта. Артём лежал на металлическом столе, привязанный верёвкой: руки к ножкам справа, ноги к ножкам слева. Скотч на рту, глаза закрыты — ещё спит.
Геннадий разложил инструменты на соседнем столе: скальпели, зажимы, ножницы. Всё стерильно, всё на своих местах, слева направо, как перед операцией. Сел на стул, ждал.
В час сорок семь Артём зашевелился, дёрнул рукой — верёвка натянулась. Другой — то же самое, ноги, тело. Глаза распахнулись. Несколько секунд — паника, мычание сквозь скотч, рывки, скрежет металла по бетону. Стол не сдвинулся — привинчен к полу, советское качество. Геннадий смотрел молча. Артём затих, повернул голову, увидел его. Глаза широкие, белки блестят в свете фонаря.
— М-м-м! — мычал что-то, не разобрать.
Геннадий встал, подошёл, наклонился.
— Я отец Кати Ветровой.
Артём замер, моргнул. Что-то мелькнуло в глазах — узнавание, страх.
— Ты знаешь, кто это?
Мычание. Мотает головой.
— Нет.
— Знаешь, — сказал Геннадий. — Двадцатое ноября. Клуб «Барракуда». Девочка, которую вы втроём затащили в машину.
Артём замер. Потом замотал головой яростно, замычал громче. Геннадий сорвал скотч.
— Это не я! — выкрикнул Артём. Голос сорванный, хриплый. — Ты сдурел, дед! Ты знаешь, кто мой отец?
— Знаю.
— Он тебя в землю закопает! Ты труп, понял? Тебя найдут, тебя…
Геннадий залепил рот обратно. Три слоя. Артём дёргался, мычал. Геннадий вернулся к своему столу, взял скальпель, подошёл.
— Сейчас я сниму скотч. Ты расскажешь мне всё: имена, адреса, где видео — всё. Если соврёшь — я это пойму.
Сорвал скотч.
— Иди на ...! — прохрипел Артём. — Мой батя тебя!
Геннадий положил лезвие на мизинец левой руки. Легко, без нажима.
— Последний раз спрашиваю: где видео?
— Да не было никакого! — голос дрогнул. Глаза метнулись к руке, к скальпелю. — Слушай, давай поговорим. Я могу заплатить.
Геннадий нажал. Скальпель вошёл в плоть легко, как в масло. Тридцать один год практики. Он знал, как резать. Знал, где нервы, где сухожилия, где кость. Артём заорал — крик высокий, пронзительный, нечеловеческий. Эхо заметалось по залу, отразилось от стен. Геннадий зажал рану зажимом, остановил кровотечение. Профессиональная привычка.