Окончание
Артём хрипел, всхлипывал, слёзы текли по вискам.
— Телефон! — выдавил он. — В телефоне! Пароль 0803! Там всё!
— Где телефон?
— Дома. В куртке. Карман.
Геннадий кивнул. Записал в голове: 0803.
— Денис и Игорь. Они тоже снимали?
— Только Игорь. Он всегда снимает. У него целая папка. На компе дома.
— Пароль?
— Не знаю, клянусь. Он параноик, никому не говорит.
— Сколько девушек было до Кати?
Молчание. Артём отвёл глаза. Геннадий взялся за безымянный палец.
— Семь! — выкрикнул Артём. — Или восемь, я не считал. Денис — он всё начинал, он находил их.
— Имена.
— Не помню имён. Какие-то из клуба. Они сами садились, мы не заставляли.
Геннадий смотрел на него: на потное лицо, на бегающие глаза, на разбитые губы — прокусил, когда кричал.
— Катя тоже сама села?
— Да, то есть нет, то есть она… Слушай, мы думали, она хочет. Она улыбалась, когда садилась. Мы не знали.
— Она кричала.
Молчание.
— Она кричала, когда вы её насиловали.
— Я… Мы были пьяные, под кокаином. Денис сказал, она притворяется. Им всем нравится.
Геннадий отступил, положил скальпель на стол. Артём смотрел на него — глаза мокрые, лицо серое.
— Что ты будешь делать? — голос сорванный, еле слышный.
— Отпусти меня! Я заплачу! Сколько хочешь! Сто тысяч! Двести!
Геннадий не ответил.
— Миллион! Мой отец даст миллион! Только отпусти!
— Ты знаешь, — сказал Геннадий, — что делает хирург, когда находит опухоль?
Артём замолчал, смотрел.
— Удаляет её. Полностью. До здоровой ткани. Иначе — рецидив.
— Ты больной! Ты псих!
Геннадий взял скальпель.
— Моя дочь не спала три недели. Каждую ночь — кошмары, каждый день — таблетки. Она не выходит из дома, не отвечает на звонки подруг. Она сломана, и её невозможно починить.
Он подошёл ближе, наклонился к лицу Артёма.
— Твой отец — член городской думы. Отец Дениса — прокурор. Отец Игоря — половина бюджета города. Вы — неприкасаемые. Вас нельзя посадить, нельзя наказать, нельзя остановить.
Артём молчал, дышал тяжело, рвано.
— Но я хирург. Я знаю, как удалять то, что нельзя вылечить.
Он занёс руку.
— Подожди! — крик сорвался в висок. — У меня есть информация! Про отца Дениса! Он берёт взятки! У меня есть доказательства! Я могу!
Лезвие вошло в сонную артерию. Глубоко, точно, одним движением. Геннадий стоял неподвижно, смотрел. Тридцать секунд, сорок. Тело обмякло. Тишина.
Он постоял ещё минуту, потом начал уборку. Развязал верёвки, завернул тело в плёнку — ту самую из багажника. Перенёс за корпус к ямам. Земля мёрзлая, но яму вырыл заранее. Опустил тело, забросал землёй, притоптал. Присыпал листьями, ветками. Сверху не отличить от остального леса.
Вернулся в столовую. Собрал инструменты. Протёр стол — вода из бутылки, тряпка. Кровь впиталась в бетон, но это ничего — здесь и так всё в пятнах: краска, грязь, моча. Никто не заметит.
В машине переоделся. Грязную одежду в мешок — сожжёт позже. Сел за руль. Посмотрел на часы — четыре утра. Завёл мотор. Осталось двое.
Суббота, 23 ноября. Город гудел слухами. Исчезновение Артёма Голикова — главная новость. Полиция ищет. Отец даёт интервью: красное лицо, трясущиеся руки, голос срывается — «Мой сын жертва похищения. Требую найти преступников».
Геннадий смотрел новости на телефоне, сидя в ординаторской. Операция через час — жёлчный пузырь. Пациентка 62 лет. Рутина. Коллеги обсуждали:
— Слышал про Голикова-младшего? Исчез, как сквозь землю провалился.
— Наркотики, небось. Эти мажоры — они все торчки.
— Или девку какую-нибудь обидел, а у неё брат с Южного.
Геннадий не участвовал в разговоре, пил кофе, листал карту пациентки.
Вечером — баня «Купеческая». Денис Фаттахов приехал в десять. Чёрный «БМВ», тонированные стекла. Припарковался у входа, вышел: куртка кожаная, джинсы, походка развязная — уверенный в себе, неприкасаемый.
Геннадий ждал на парковке. Та же «Гранта», те же заляпанные номера. Серая машина. Серый человек. Невидимка. Три часа ожидания. В час ночи Денис вышел — пьяный, видно по походке. Потому как искал ключи в карманах. Нашёл, открыл машину, сел.
Геннадий вышел из своей. Подошёл сзади — быстро, бесшумно. Дверь «БМВ» не заблокирована. Денис даже не успел завести мотор. Электрошокер в шею — треск, вспышка. Денис дёрнулся, обмяк. Шприц, тиопентал — вена на руке, видна даже в темноте, синяя под кожей. Двадцать секунд — и готово.
Геннадий огляделся. Парковка пустая. Камер нет — он проверял заранее. Баня — заведение для тех, кто не хочет, чтобы их видели. Перетащил тело в свою машину. Тяжёлый, но легче Артёма — килограммов семьдесят. «БМВ» оставил на парковке, ключи в замке зажигания. Пусть думают, что угнали.
Час езды до пионерлагеря. Денис очнулся в столовой. Тот же стол, те же верёвки, те же инструменты на соседнем столе.
— Какого?! — голос сиплый, язык заплетается. Алкоголь ещё не выветрился. — Где я?
Геннадий сидел напротив, молча.
— Ты кто? — Денис дёрнулся, верёвки натянулись. — Ты знаешь, кто мой отец? Он тебя…
— Заместитель прокурора области, — сказал Геннадий. — Ренат Фаттахов. Знаю.
Денис замолчал, моргнул. Что-то начало доходить.
— Ты… ты мент? Из Москвы? Слушай, если это про взятки — я могу объяснить.
— Я не мент.
— Тогда кто?
— Отец Кати Ветровой.
Тишина. Денис смотрел на него. Глаза расширились, лицо побледнело. Даже сквозь пьяный туман понял.
— Слушай… — голос дрогнул. — Слушай, это была ошибка. Мы были пьяные, под веществами. Не соображали, что делаем.
— Артём сказал то же самое.
— Артём? — Денис дёрнулся. — Ты видел Артёма? Где он?
Геннадий кивнул в сторону окна.
— Там за корпусом, за соснами — три ямы.
Денис проследил взгляд. Лицо стало серым.
— Ты его… Ты убил его?
— Удалил. Опухоль, — сказал Геннадий. — Я удалил опухоль.
Денис задышал часто, рвано. Глаза забегали по сторонам — ищет выход, спасение, хоть что-нибудь.
— Мой отец тебя найдёт! Он весь город перероет!
Геннадий наклонился. Денис зажмурился, отвернул голову. Всхлипывал, бормотал что-то бессвязное — молитву, проклятие, мольбы.
— Где видео? — спросил Геннадий.
— Что? Видео с моей дочерью. Где оно?
— У Игоря, на компьютере. Он всё хранит.
— Пароль?
— Не знаю, клянусь. Он никому не говорит.
Геннадий выпрямился, отошёл на шаг. Денис открыл глаза, посмотрел с надеждой — безумной, отчаянной.
— Ты меня отпустишь? Я же всё сказал, всё, что знал. Пожалуйста…
— Ты держал её за горло, — сказал Геннадий. — Артём рассказал. Пока остальные…
— Ты держал её за горло и смотрел ей в глаза.
Денис замер, рот открылся, но слова не шли.
— У неё до сих пор следы на шее — синяк от твоих пальцев.
— Я… Я не хотел.
— Хотел.
Скальпель блеснул в свете фонаря. Денис закричал. Геннадий работал быстро, профессионально, без лишних движений. Через три минуты — тишина. Он стоял над телом, смотрел. Ничего не чувствовал. Пусто.
Завернул тело, отнёс к ямам, закопал, присыпал листьями. Две могилы рядом, одна пустая — ждёт. Вернулся в столовую, убрал следы, переоделся, сел в машину. Посмотрел на часы — 4:30 утра. Остался один.
---
Город сходил с ума. Два дня — два исчезновения. Артём Голиков, Денис Фаттахов — сыновья самых влиятельных людей в Нижнекамске. Полиция работала круглосуточно: допросы, обыски, проверки. По телевизору — экстренные выпуски. В интернете — теории заговора.
Геннадий смотрел новости в ординаторской. Голиков-старший давал интервью: красные глаза, трясущиеся руки, голос срывается. Фаттахов-старший стоял рядом с прокурором области — каменное лицо, сжатые челюсти. Обещали награду за информацию — миллион рублей.
Коллеги шептались в коридорах:
— Говорят, это чеченцы. За долги.
— Да нет, наркокартель какой-то. Они же все торчали.
— А я слышала, отцы кому-то дорогу перешли. Бизнес-разборки.
Никто не смотрел на Геннадия, никто не подозревал. Зачем? Ветров — он и есть Ветров: 54 года, 31 в хирургии. Скучный, надёжный, незаметный.
---
Игорь Сычёв залёг на дно. Геннадий следил — осторожно, издалека. Дом на Гагарина, теперь с охраной: два человека у подъезда, машина во дворе. Игорь не выходил, покер отменён. Друзья, кто остался, не приезжают. Испугался. Правильно.
Пятница, 29 ноября. Геннадий сидел в машине на соседней улице. Смотрел на окна квартиры Сычёвых — третий этаж. Свет горит. Охранники курили у подъезда, переминались с ноги на ногу. Холодно — минус десять. Ветер с реки.
Прямой подход не сработает: охрана, камеры, внимание всего города. Нужно иначе. Он думал два дня. Решение пришло в среду — на операции. Аппендицит. 16-летний парень. Второй за месяц. Рутина: разрез, доступ, лигирование, шов.
Игорь — параноик. Не выходит, не отвечает на звонки, сидит дома. Но есть одно место, куда он точно пойдёт — похороны. Тела не нашли, но семьи организовали панихиду. Воскресенье. Никольский храм. Центр города. Закрытые гробы — пустые, символические. Вся элита города будет там. И Игорь тоже. Он не посмеет не прийти — друзья детства, общественное мнение. Отец заставит.
Геннадий изучил храм. Два входа — главный и боковой. Парковка справа, за оградой. Туалеты в подвале, отдельный вход с улицы. План простой: дождаться, когда Игорь отойдёт — туалет, курилка, машина за вещами — неважно. Главное — один.
Воскресенье, 1 декабря. Полдень. Храм полный: чёрные костюмы, чёрные платья, чёрные машины на парковке. Геннадий стоял в толпе — серое пальто, серый шарф, серое лицо. Невидимка среди скорбящих.
Голиков-старший у гроба сына — плачет. Жена рядом, бледная, под транквилизаторами, еле стоит. Фаттахов-старший — каменный, только желваки на скулах. Мать Дениса в чёрном платке смотрит в пол. Игорь — в третьем ряду, бледный, осунувшийся. Рядом отец — крупный мужик с красным лицом. Охранник позади, у колонны.
Служба шла долго — час-полтора. Геннадий ждал, смотрел. Игорь нервничал: оглядывался, дёргал воротник, руки в карманах сжаты в кулаки. Знает, понимает, что он следующий.
В два часа — перерыв. Люди потянулись к выходу на воздух — курить, говорить, дышать. Игорь что-то сказал отцу, тот кивнул. Игорь пошёл к боковому выходу — быстро, нервно. Охранник двинулся следом, но отец остановил рукой, коротким жестом. Что-то сказал — охранник остался.
Игорь вышел один. Геннадий — за ним. Боковой двор храма — узкий, между стеной и оградой. Старые клёны, скамейка, урна. Игорь стоял у ограды, доставал сигареты. Руки тряслись, не мог прикурить. Геннадий подошёл сзади — тихо, медленно. Шаги по снегу почти беззвучны. Три метра, два.
— Зажигалка не работает, — сказал он.
Игорь обернулся. Увидел лицо — незнакомое, немолодое, спокойное. Моргнул.
— Давай помогу!
Протянул руку. Игорь машинально отдал зажигалку. Геннадий чиркнул. Огонёк вспыхнул, осветил лицо. Игорь потянулся к огню сигаретой. Шприц в шею — быстро, точно. Игла вошла в яремную вену, большой палец вдавил поршень. Игорь дёрнулся, глаза расширились, рот открылся — крикнуть. Но тиопентал уже работал. Ноги подкосились. Геннадий подхватил его, обнял, как пьяного друга.
— Тихо, — сказал он. — Тихо.
Игорь обмяк. Геннадий огляделся. Двор пустой. Из храма — пение, приглушённое стенами. Никто не видел. Он потащил тело к ограде. Там калитка — он проверял заранее. Замок старый, ржавый. Открыл заготовленным ключом. За оградой — переулок. «Гранта» в двадцати метрах. Тело в багажник. Захлопнул крышку. Сел за руль. Руки спокойные, сердце ровное. Завёл мотор. Поехал на юг, к пионерлагерю, к последней яме.
Игорь очнулся через два часа. Столовая, стол, верёвки — всё как прежде. Открыл глаза, увидел потолок: облупившаяся краска, ржавые трубы. Повернул голову, увидел Геннадия. Не закричал. Не задёргался. Просто смотрел тусклыми, пустыми глазами.
— Ты тот мужик, — сказал он. — Отец… Ты убил Артёма и Дениса.
Молчание.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Ждал.
— Видео на компе. Папка «Работа», под папкой «Архив». Пароль «Сычев2001» — маленькими буквами, кириллицей.
Геннадий записал в голове.
— Там не только твоя дочь. Ещё семь. Все за три года.
Игорь повернул голову, посмотрел на него прямо, без страха.
— Я не буду просить пощады. Не буду умолять. Бессмысленно. Просто сделай быстро. Пожалуйста.
Геннадий встал, подошёл к столу с инструментами, взял скальпель, вернулся. Игорь закрыл глаза.
— Ты снимал, — сказал Геннадий. — Пока они насиловали мою дочь. Ты снимал на телефон.
— Да.
— Зачем?
Молчание. Потом тихо, почти шёпотом:
— Не знаю. Просто хотелось сохранить. Чтобы помнить.
Геннадий смотрел на него: на бледное лицо, на закрытые глаза, на вену на шее — пульсирует ровно и спокойно.
— Ты хоть понимаешь, что сделал?
— Теперь да.
Геннадий занёс руку, потом опустил. Стоял, смотрел. Скальпель в руке — холодный, тяжёлый.
— Почему медлишь? — спросил Игорь, не открывая глаз.
Геннадий не ответил, поднял руку снова. На этот раз не остановился...
Три ямы. Три могилы. Три холмика земли под соснами. Геннадий стоял над ними, тяжело дыша. Лопата в руках, ладони в мозолях. Декабрьская ночь, минус пятнадцать, а он весь в поту. Закончил. Присыпал последнюю яму листьями, ветками, притоптал снег вокруг. Через неделю следов не останется, через месяц земля просядет, сравняется с лесом. Через год никто не найдёт.
Вернулся в столовую, собрал инструменты, протёр столы в последний раз. Огляделся: бетонные стены, граффити, битое стекло. Заброшенный пионерлагерь «Ракета». Здесь когда-то дети играли, пели песни у костра, верили в светлое будущее. Теперь — склеп.
Он вышел, закрыл дверь, не оглянулся. Обратная дорога — два часа. Ночь, пустая трасса, редкие фары встречных. Геннадий ехал и не думал ни о чём. Голова пустая, гулкая. Руки на руле, глаза на дорогу. Сделано.
Дома — тишина. Кот встретил у двери, потерся о ноги. Геннадий не погладил его. Прошёл в ванную, включил воду. Мылся долго. Тёр руки щёткой, как перед операцией, как после: щётка, мыло, щётка, мыло. Кожа покраснела, заскрипела под пальцами. Но запах остался. Или ему казалось.
Вышел, сел на кухне, смотрел в окно. Рассвет — серый, мутный. Декабрь в Нижнекамске всегда серый. Телефон на столе. Он взял его, открыл контакты. Катя. Не позвонил. Что он скажет? «Я убил троих человек. За тебя. Ради тебя». Она не просила. Она просила: «Не надо, папа, пожалуйста». Он не послушал. Положил телефон, встал, подошёл к окну. Город просыпался: машины, люди, дым из труб. Обычное утро, обычный день. Никто не знает, что ночью в сорока километрах отсюда, в заброшенном лагере, появились три могилы.
Неделя прошла тихо. Геннадий работал: операции, обходы, бумаги. Коллеги здоровались, пациенты благодарили. Всё как обычно. В городе — паника. Три исчезновения, никаких следов. Полиция сбивалась с ног. Прокуратура требовала результатов. Голиков-старший нанял частных детективов из Москвы. Фаттахов-старший задействовал все связи. Сычёв-старший обещал два миллиона за информацию. Ничего.
Версии множились. Похищение с целью выкупа — но требований не поступало. Криминальные разборки — но семьи клялись, что врагов нет. Маньяк — но почему именно эти трое? Геннадий следил за новостями, читал комментарии в интернете. Некоторые злорадствовали: «Мажоры допрыгались». Другие сочувствовали родителям. Большинство просто обсуждали, как обсуждают любую сенсацию. Никто не догадывался.
В среду — звонок.
— Геннадий Сергеевич, следователь Кириллов. Можете зайти?
Он пошёл. Тот же кабинет, тот же стол, та же фотография жены и детей. Кириллов выглядел хуже: мешки под глазами, щетина, мятый пиджак.
— Не спал, наверное. Присаживайтесь.
Геннадий сел.
— Вы слышали про исчезновение?
— Слышал. Весь город слышал. Голиков, Фаттахов, Сычёв.
Кириллов смотрел на него.
— Вам эти фамилии ничего не говорят?
— Говорят. Вы сами их называли, когда объясняли, почему дело моей дочери нельзя расследовать.
Кириллов кивнул, помолчал.
— Где вы были 21 ноября вечером?
— Дома, после смены.
— 23-го?
— Дома.
— 1 декабря?
— На дежурстве. Можете проверить.
Кириллов смотрел на него долго, внимательно.
— Проверю.
— Вы меня подозреваете? — спросил Геннадий.
— Я всех подозреваю. Работа такая. Я хирург, 54 года, 31 у стола. Ни одного нарушения за всю карьеру. Тогда зачем вызвали?
Кириллов откинулся на спинку стула, потёр глаза.
— Честно? Не знаю. Интуиция.
Помолчал.
— Три мажора насилуют девушек годами. Все знают, никто не трогает. И вдруг исчезают. Один за другим. Как по списку. Совпадение?
— Может быть.
Кириллов наклонился вперёд.
— Но я 23 года в органах. Не верю в совпадения.
Геннадий молчал, смотрел на него спокойно, без выражения.
— Если это вы, — сказал Кириллов тихо, — я вас не виню. Честно. На вашем месте, может, сделал бы то же самое. Но… Закон есть закон. Даже когда он несправедлив.
Геннадий встал.
— Я могу идти?
— Можете.
Он дошёл до двери, остановился.
— Следователь.
Кириллов поднял голову.
— Вы правы. Закон есть закон.
Геннадий помолчал.
— Но иногда закон — это просто бумага, а справедливость — это действие.
Вышел. На улице холод. Декабрьский ветер, колючий снег. Геннадий шёл к машине и думал, что Кириллов знает. Не может доказать, но знает. И ничего не сделает — потому что в глубине души согласен.
Вечером Катя — она жила теперь у него, вернулась из общежития после того, как всё случилось — сидела в своей комнате, читала или смотрела в стену. Выходила редко. Ела мало. Говорила ещё меньше. Геннадий постучал в дверь.
— Войди.
Она сидела на кровати, ноутбук на коленях. Бледная, худая. Потеряла килограммов пять за эти недели. Синяки на лице почти сошли, но глаза всё те же — пустые.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально.
Молчание.
— Ты слышала про… — он замялся. — Про тех парней?
Катя подняла голову, посмотрела на него.
— Слышала. Все только об этом и говорят.
— И что думаешь?
Долгая пауза. Она смотрела ему в глаза внимательно, изучающе, как будто искала что-то.
— Ничего, — сказала она наконец. — Ничего не думаю.
Геннадий кивнул, повернулся к двери.
— Папа?
Он остановился.
— Спасибо.
Он не обернулся, стоял, смотрел на дверной косяк.
— За что?
— Просто спасибо.
Он вышел, закрыл дверь, прислонился к стене в коридоре, закрыл глаза. Она знает. Не спрашивает, не обвиняет, не благодарит. Прямо — просто знает и принимает.
Геннадий открыл глаза, посмотрел на свои руки. Руки хирурга. Руки убийцы. Одно и то же.
Прошёл год. Декабрь снова. Серый, холодный, одинаковый. Город жил своей жизнью. Исчезновение трёх молодых людей так и осталось нераскрытым. Дело приостановили через шесть месяцев — нет улик, нет свидетелей, нет тел.
Голиков-старший продал бизнес и уехал в Москву. Говорили, запил, сдал, постарел на двадцать лет. Жена ушла в монастырь. Фаттахов-старший вышел на пенсию досрочно — по состоянию здоровья. Инсульт, левая сторона парализована. Сычёв-старший — единственный, кто держался. Комбинат работал, деньги шли. Но на публике он больше не появлялся, и сына больше не упоминал.
Город забыл. Города всегда забывают. Новые скандалы, новые сенсации, новые мертвецы. Жизнь продолжалась.
Геннадий работал: операции, обходы, бумаги. Тот же кабинет, тот же фикус на подоконнике, те же коллеги. Ничего не изменилось. Он не изменился. Тот же Ветров — молчаливый, надёжный, скучный. Только спал теперь ещё меньше: три часа в сутки, иногда два. Снились руки — его руки в крови. Снились глаза — три пары, широко открытые, мёртвые. Снился голос Артёма: «Миллион, только отпусти». Голос Дениса: «Я изменюсь». Голос Игоря: «Сделай быстро».
Он просыпался в поту, шёл на кухню, пил воду, смотрел в окно на ночной город. Не жалел.
Катя поправлялась. Медленно, трудно. Вернулась в институт после зимней сессии. Сдала экзамены — не блестящие, но сдала. Начала выходить из комнаты. Есть нормально, разговаривать. В марте — первый раз улыбнулась. Геннадий сидел на кухне, она вошла за чаем. Кот прыгнул ей на руки, замурчал. Катя улыбнулась — краем губ, едва заметно. Он смотрел на неё и думал: стоило.
В июне она съехала. Сняла комнату с подругой — не с Настей, с другой, новой. Звонила раз в неделю, приезжала по воскресеньям на обед. Говорили мало, как всегда, но молчание стало звучать другим — не тяжёлым, не пустым. Просто тихим. Она не спрашивала. Он не рассказывал. Между ними — стена из слов, которые никогда не будут произнесены. Но за этой стеной — понимание. Странное, страшное, но понимание.
Осенью Геннадий съездил в пионерлагерь. Один раз — в сентябре. Просто проверить. Ямы заросли травой. Земля просела, сравнялась с лесом. Листья, ветки, мох. Ничего не видно. Ничего не найти. Он стоял над могилами долго — минут двадцать. Смотрел. Не молился — не умел. Не каялся — не за что. Просто стоял. Потом ушёл. Больше не возвращался.
Компьютер Игоря он нашёл ещё тогда, в декабре. Пробрался в квартиру, пока семья была на опознании — ложном, конечно. Нашёл папку «Работа», под папкой «Архив». Пароль подошёл. Восемь видео. Восемь девушек. Восемь сломанных жизней. Он скопировал всё на флешку, стёр оригиналы, забрал компьютер, выбросил в Каму с моста ночью. Флешку сохранил. Не знал зачем. Может, как доказательство. Может, как напоминание. Может, просто не мог уничтожить. Это были не его тайны.
В ноябре, ровно год спустя, он достал флешку, сел за компьютер, открыл почту, написал письмо — анонимное, с нового ящика, через VPN. Адресат — федеральный телеканал, отдел расследований.
«Прилагаю видеозаписи преступлений, совершённых Артёмом Голиковым, Денисом Фаттаховым и Игорем Сычёвым в период с 2021 по 2024 год. Жертвы — 8 девушек. Местная полиция отказалась расследовать из-за влияния семей преступников. Делайте с этим, что хотите».
Прикрепил файлы. Нажал «Отправить».
Через неделю — скандал. Федеральные новости, депутатские запросы, проверки. Видео не показывали, но описывали. Лица жертв замазаны, имена преступников названы. Мёртвых судить нельзя, но репутации можно уничтожить. Голиков-старший попал в больницу — сердце. Фаттахов-старший лишился пенсии, возбудили дело о халатности. Сычёв-старший продал комбинат, уехал из страны — куда, никто не знал.
Город обсуждал, шептались, сплетничали, осуждали: «Вот они какие были, эти мажорчики. Родители знали, покрывали. Туда им и дорога».
Геннадий не участвовал в разговорах, слушал молча, пил кофе, работал.
Справедливость — странная вещь. Её нельзя восстановить, нельзя вернуть то, что отняли, нельзя починить то, что сломали. Но можно отрезать гнилое, чтобы не распространялось дальше. Хирург знает это лучше других.
Декабрь. Год и один месяц спустя. Геннадий вышел из операционной в 22:30. Аппендицит. Девочка 15 лет. Рутина: разрез, доступ, удаление, шов. Сорок минут. Будет жить.
Он стянул перчатки, бросил в жёлтый контейнер. Подошёл к раковине. Щётка, мыло, щётка, мыло. Тёр, пока не заскрипела.
В ординаторской — тишина. Коллеги разошлись, свет приглушён. Он сел за стол, достал телефон. Сообщение от Кати: «Приеду в воскресенье, привезу пирог». Он улыбнулся — краем губ, едва заметно. Написал: «Жду». Положил телефон. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза.
За окном — ночь. Фонарь во дворе больницы. Жёлтый свет на мокром асфальте. Декабрь. Город серый, плоский, одинаковый. Двадцать четыре года он здесь живёт. Приехал из Казани молодым, с женой и дипломом. Остался. Врос. Жена умерла. Дочь выжила. Он тоже.
Геннадий открыл глаза, посмотрел на свои руки. Руки хирурга. Длинные пальцы, короткие ногти, мозоль на указательном от скальпеля. Тридцать два года у стола, тысячи операций, сотни спасённых жизней, три отнятых.
Баланс? Нет. Баланса не существует. Есть только выбор и последствия. Он сделал выбор. Принял последствия.
Встал. Надел куртку. Вышел. Коридор пустой. Линолеум блестит. Запах хлорки. Он шёл, не глядя по сторонам. Знал каждую дверь, каждый поворот. На парковке холодно. «Гранта» стояла на своём месте. Серая, как всегда. Двадцать три минуты до дома. Он сел за руль, завёл мотор, поехал.