Открытки я готовила с вечера.
Сорок три штуки – по числу мест в салоне бизнес-класса. Обычные почтовые открытки с самолётом на лицевой стороне. Синий фон, белый хвост, облака. Ничего особенного. Особенным был только текст.
Я писала его от руки. Каждый раз. Двенадцать лет подряд, каждое седьмое марта.
«Вы долетели. Но долететь – это не всё. Важно, к кому вы летите. Пусть вас там ждут».
Двадцать семь слов. Я могла бы писать их с закрытыми глазами. И иногда писала – когда слёзы мешали смотреть на бумагу. Но это было давно. Теперь рука двигалась спокойно, уверенно. Память мышц. Память сердца.
За окном гостиничного номера мигали огни Шереметьево. Наш рейс вылетал утром, и экипаж остановился в служебной гостинице. Маленький номер, узкая кровать, стол у окна. На столе – стопка открыток, ручка с синими чернилами.
Вера заглянула в комнату, когда я подписывала тридцатую.
– Зоя Михайловна, опять?
Она работала со мной третий год. Медные волосы, собранные в тугой узел, ни одной выбившейся пряди. Молодая, аккуратная. Двадцать восемь лет – возраст, когда кажется, что всё ещё впереди. И очень любопытная – это я заметила с первого совместного рейса.
– Опять, – я не подняла головы.
– Можно спросить?
– Ты уже спрашиваешь.
Вера присела на край кровати, поправила бейджик на груди – её привычка, когда волновалась. Пальцы машинально проверяли, ровно ли он висит, не сбился ли в сторону.
– Почему именно этот рейс? Москва – Новосибирск, седьмое марта. Вы всегда меняетесь с девочками, чтобы попасть именно на него. Три года наблюдаю. Три года молчу. Но сегодня…
Я положила ручку.
– Сегодня что?
– Сегодня ваш последний рейс. Завтра вы подпишете документы и уйдёте на пенсию. Тридцать четыре года в небе – и всё. – Вера подалась вперёд. – Я подумала, что если не спрошу сейчас, то не узнаю никогда.
Я посмотрела на неё. Молодое лицо, открытый взгляд. Она не пыталась подловить, не искала сплетню для курилки. Просто хотела понять.
– Потому что, – сказала я.
– Это не ответ.
– Для тебя – вполне.
Вера вздохнула. Она не обижалась на мою сухость. За три года привыкла. Все привыкали. Я не была злой – просто не тратила слова там, где можно обойтись без них. Коля называл это «авиационной экономией». Пилоты тоже не болтают в кабине – каждое слово по делу.
– Ладно. Но пассажиры… Они ведь удивляются?
– Некоторые.
– И что говорят?
Я улыбнулась – впервые за утро.
– Разное. Одна женщина расплакалась прямо в кресле. Сидела и плакала, а я не знала, что делать – дать ей воды или оставить в покое. Один мужчина спросил, не секта ли это. Решил, что я вербую пассажиров в какое-то религиозное движение.
Вера фыркнула.
– А вы?
– Сказала, что хуже. Гражданская авиация. Та ещё секта – форма, правила, ритуалы.
Она засмеялась. Я вернулась к открыткам.
Тридцать первая. Тридцать вторая. Почерк не дрожал – пальцы помнили каждое движение. Длинные, сухие, с выступающими косточками на сгибах. Руки женщины, которая тридцать четыре года разносила подносы на высоте десять тысяч метров. Руки, которые держали штурвал – не настоящий, но тоже важный. Штурвал своей жизни.
– Зоя Михайловна, – Вера понизила голос. – Это ведь ваш последний рейс?
– Да.
– Вы поэтому…
– Нет. – Я посмотрела на неё. – Я делаю это каждый год. Не потому что последний. Потому что каждый год – особенный.
Вера помолчала. За окном взлетел самолёт – его огни поднимались в чёрное небо, становясь всё меньше.
– Каждый год. Тот же рейс. Тот же текст.
– Да.
– Почему?
Я вложила последнюю открытку в стопку. Может, не все места будут заняты. Но открыток всегда столько же – ни больше, ни меньше.
– Когда-нибудь расскажу.
– Когда?
– Когда будет важно.
Вера хотела спросить ещё – я видела по глазам. Но вместо этого встала, поправила форму. Синий пиджак, белая блузка, юбка до колен. Та же форма, что и у меня. Та же, что была тридцать четыре года назад, когда я впервые вышла в салон.
– Через шесть часов вылет, – сказала она. – Нужно поспать.
– Я знаю.
Она ушла. Я осталась с открытками.
Стопка открыток. Двадцать семь слов на каждой. Ровно тысяча сто шестьдесят одно слово за вечер. Я давно посчитала.
За окном садился ещё один самолёт. Огни приближались, увеличивались, касались полосы. Коля говорил – посадка самая сложная часть. Любой может взлететь. Не каждый может сесть.
Он сел. Почти.
***
Рейс SU1420, Москва – Новосибирск. Вылет 11:45. Четыре часа в воздухе. Приземление в 19:45 по местному.
Я помнила этот рейс.
Не этот конкретный – другой, двенадцать лет назад. Тот же номер. Те же четыре часа. Только тогда я не работала бортпроводником на этом маршруте. Тогда я ждала дома, в нашей квартире в Химках. Из окна было видно, как взлетают самолёты. Коля смеялся – говорил, что я провожаю его глазами каждый раз. Он был прав.
Пассажиры рассаживались. Бизнес-класс – широкие кресла с откидывающимися спинками. Деловые люди, в основном мужчины. Несколько женщин – костюмы, портфели, уверенные лица. Один ребёнок – мальчик лет семи, летел с отцом.
Я прошла по салону, проверяя ремни. Улыбка – автоматическая. Движения – отработанные. Тридцать четыре года.
– Добрый день, добро пожаловать на борт…
– Здравствуйте, устраивайтесь…
– Могу помочь с багажом?
Мужчина на месте 12С поднял голову.
Артём. Я узнала его сразу.
Он летел этим рейсом каждое седьмое марта. Ни разу не пропустил за все годы. Никогда не садился на другое место – всегда 12С, у прохода, в середине салона. Я не знала почему. Не спрашивала. Он не объяснял.
За тридцать ему было – на вид. Может, чуть больше. Широкий шаг, неторопливая походка. Говорил тихо, с паузами между фразами. Будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить.
– Здравствуйте, Зоя Михайловна.
– Здравствуйте, Артём.
Он не удивился, что я помню его имя. Я не удивилась, что он помнит моё. Двенадцать встреч в год – этого достаточно, чтобы запомнить.
– Крайний раз? – спросил он.
– Крайний.
Он кивнул. Ничего больше не сказал. Я пошла дальше.
Вера смотрела на меня с другого конца салона. Её глаза говорили: «Объясните». Я отвернулась.
Мальчик в одиннадцатом ряду вертелся в кресле. Отец пытался его успокоить – безуспешно. Семь лет, первый полёт, столько всего интересного вокруг.
– Мам, смотри, облака! – крикнул он в телефон. – Мы ещё не взлетели, но я уже вижу!
Голос в трубке – женский, тёплый. Жена провожала их из дома. Или бывшая жена – в наше время не угадаешь.
– Скажи маме, что долетим хорошо, – сказал отец.
– Мама, папа говорит, что долетим хорошо!
Я улыбнулась. Они об этом узнают позже.
Взлёт прошёл штатно. Набор высоты. Десять тысяч метров. Табло погасло – можно расстегнуть ремни.
За иллюминаторами плыли облака. Белые сверху, серые снизу. Где-то там, внизу – земля. Люди. Те, кто ждёт.
Я взяла стопку открыток.
***
– Это вам.
Женщина в третьем ряду посмотрела на меня с недоумением. Ей было около сорока – строгий костюм, минимум косметики, волосы забраны назад. Деловая женщина, летит по работе. Наверное.
– Что это?
– Открытка. От экипажа.
– Но… мы же ещё не приземлились.
– Вы долетите, – я улыбнулась. – Прочитайте.
Она взяла открытку. Перевернула. Прочитала.
Её лицо изменилось. Что-то дрогнуло в глазах – на секунду, не больше. Потом она взяла себя в руки.
– Это… Красиво.
– Спасибо.
– Вы сами написали?
– Да. От руки.
Она провела пальцем по буквам. Почувствовала вдавленности – там, где ручка нажимала на бумагу.
– Зачем?
– Потому что так правильно.
Она хотела спросить ещё – я видела. Но я уже шла дальше.
Мужчина в седьмом ряду пробежал текст глазами, хмыкнул, положил открытку в карман пиджака. Не впечатлился. Бывает.
Женщина в девятом – прижала к груди, будто это было что-то ценное. Закрыла глаза. Губы шевельнулись – беззвучно. Молитва? Благодарность? Не моё дело.
Мужчина в десятом – прочитал, посмотрел на меня, кивнул. Ничего не сказал. Иногда слова не нужны.
Мальчик в одиннадцатом вертел открытку в руках, рассматривая самолёт на лицевой стороне.
– Папа, смотри! Такой же, как наш!
Отец улыбнулся. Взял свою открытку. Прочитал вслух сыну – тот слушал, приоткрыв рот.
– А кто нас ждёт? – спросил мальчик.
– Бабушка. Ты помнишь бабушку?
– Помню! Она делает пирожки!
– Вот к ней мы и летим.
Мальчик задумался.
– А мама? Мама тоже ждёт?
Отец помолчал.
– Мама ждёт дома. Мы к ней вернёмся через неделю.
– Хорошо. – Мальчик снова посмотрел на открытку. – А можно я её бабушке покажу?
– Конечно.
Я шла дальше. Вера двигалась следом, раздавала напитки. Я чувствовала её взгляд на спине – вопросительный, настойчивый.
Место 12С.
Артём сидел прямо, смотрел в иллюминатор. Облака. Всегда облака.
– Это вам, Артём.
Он взял открытку. Не читая – он знал текст наизусть.
– Первый раз было в четырнадцатом, – сказал он негромко. – Мне было двадцать два.
– Я помню.
– Вы тогда тоже работали на этом рейсе. Стояли в конце салона, раздавали открытки. Точно так же.
– Да.
Он повертел открытку в руках. Тот же текст. Та же синяя обложка с самолётом. Те же облака.
– Я каждый год думаю, что расскажу вам. И каждый год молчу.
Я села на свободное место рядом. Против правил, но мне было под шестьдесят, и это был мой последний рейс. Правила могли подождать.
– Расскажете что?
Артём помолчал. Посмотрел в иллюминатор – там плыли облака, белые на синем.
– Зачем я летаю этим рейсом.
– Вы не обязаны.
– Знаю. Но хочу. – Он повернулся ко мне. Глаза – тёмные, внимательные. – Двенадцать лет назад я летел сюда умирать.
Я не вздрогнула. Не отвела взгляд. Просто слушала.
– Мне было двадцать два, – продолжал он. – После института открыл свой бизнес. Небольшой – интернет-магазин. Сначала шло хорошо. Потом – не очень. Потом – совсем плохо. Я взял кредит, чтобы удержаться на плаву. Потом ещё один. И ещё.
Он замолчал. За иллюминатором медленно поворачивалось облако – огромное, как горный хребет.
– Через полгода я потерял всё. Бизнес. Квартиру – пришлось продать за долги. Девушку – она ушла, когда поняла, что денег не будет. Друзей – они испарились ещё раньше. Остались только долги. Такие, которые не отдать за десять жизней.
– И вы полетели в Новосибирск.
– Да. Там жила бабушка. Единственный человек, которому было не всё равно. Я хотел попрощаться. Увидеть её в последний раз. А потом…
Он не договорил. Не нужно было.
– А потом вы дали мне эту открытку.
Он положил её на столик. Текст смотрел вверх. Те самые слова.
– Я прочитал, – продолжал Артём. – Сначала – автоматически. Потом – ещё раз. И ещё. И понял.
– Что?
– Бабушка ждёт. Она ждёт меня живого. Каждый день звонит, спрашивает, как дела. Каждый праздник присылает посылку – варенье, носки, письмо от руки. Она ждёт. И если я сделаю то, что планировал – она будет ждать всю оставшуюся жизнь. Человека, который никогда не придёт.
У меня сжалось горло. Я знала это чувство – ждать того, кто не вернётся.
– Я прилетел к ней, – сказал Артём. – Рассказал всё. Про долги, про бизнес, про то, что хотел сделать. Она слушала молча. А потом сказала: «Деньги – мусор. Ты – нет».
Он помолчал.
– Она продала дачу. Отдала накопления – всё, что копила тридцать лет на чёрный день. Хватило, чтобы закрыть большую часть долгов. Остальное я отработал – сам, честно, за три года.
– И вы прилетаете каждое седьмое марта.
– Да. Сначала – к ней. Три года подряд. Потом…
– Потом?
– Она умерла. Тихо, во сне. Успела увидеть, как я встал на ноги. Успела сказать, что гордится. – Он слабо улыбнулся. – После её смерти я продолжил летать. Уже не к ней. К вам.
– Ко мне?
– Чтобы получить открытку. Чтобы помнить.
– Помнить что?
Он посмотрел на меня – прямо, без уклонения.
– Что важно не куда, а к кому.
Я молчала. Слова застряли где-то глубоко, не желая подниматься наверх. Тридцать четыре года в небе – и всё ещё не научилась говорить о главном.
– Зоя Михайловна, – Артём наклонился ближе. – Вы столько лет пишете одно и то же. Каждый рейс. От руки. Почему?
Вера прошла мимо – я поймала её взгляд. Она замедлила шаг, но не остановилась. Отвернулась. Дала нам пространство.
– Потому что это не мои слова, – сказала я наконец.
***
Коля был командиром экипажа.
Мы познакомились, когда мне было двадцать четыре, ему – двадцать шесть. Я только пришла в авиакомпанию – молодая, глупая, счастливая. Он уже летал вторым пилотом – серьёзный, собранный, немногословный. Высокий, спокойный. Говорил мало, но каждое слово – на вес золота.
Первый раз я увидела его в столовой. Он сидел один, читал какой-то технический журнал, пил чай. Я подошла – не знаю зачем. Просто подошла.
– Можно?
Он поднял голову. Посмотрел. Кивнул.
Я села напротив. Мы молчали минут пять. Потом он сказал:
– Вы новенькая.
– Да. Первый месяц.
– Нравится?
– Очень.
Он кивнул. Вернулся к журналу.
Это было всё. Первый разговор – пять слов с его стороны.
Потом было больше. Много больше. Но он всегда говорил только то, что считал важным. Никаких пустых слов.
Мы поженились через год. Расписались в ЗАГСе, без шума, без пышной свадьбы. Он был в форме, я – в простом платье. Свидетели – его штурман и моя напарница. После – ужин в маленьком кафе. Всё.
Детей не было – так вышло. Врачи говорили – можно попробовать, есть варианты. Мы не стали. Решили, что у нас есть друг друга. Этого достаточно.
Двадцать два года мы прожили вместе. Не идеально – бывали ссоры, бывало молчание на три дня, бывали хлопнувшие двери. Но мы всегда возвращались. Он – с цветами. Я – с пирогом. Наш ритуал примирения.
Коля всегда говорил одну фразу перед рейсом. Не мне – но при мне. Себе. Вслух.
«Долететь – это не всё. Важно, к кому летишь».
Я спросила однажды – что он имеет в виду. Это было на пятом году нашего брака, утром, перед его рейсом в Красноярск.
– Когда ведёшь самолёт, легко забыть, – ответил он. – Думаешь о показаниях, о погоде, о топливе. О расходе, о высоте, о переговорах с диспетчером. Техника. Цифры. Протоколы. А там, внизу – люди. И каждого кто-то ждёт.
– И тебя тоже, – сказала я.
– И меня тоже. Ты.
Он поцеловал меня – в лоб, быстро, как всегда перед рейсом. И ушёл.
Двадцать два года он говорил эту фразу. Каждый рейс. Как молитву.
Седьмого марта две тысячи четырнадцатого он повёл рейс SU1420, Москва – Новосибирск. Обычный рейс. Четыре часа. Сто семьдесят восемь пассажиров. Ничего сложного.
Я была дома. Готовила ужин – он любил котлеты по-киевски. Смотрела в окно, как взлетают самолёты. Ждала.
При посадке отказала система управления закрылками. Самолёт не дошёл до полосы четыреста метров. Коснулся земли раньше. Не там, где нужно.
Из ста семидесяти восьми человек выжили сорок три.
Коля не выжил.
Он не дожил до пятидесяти. Двадцать два года в небе – и четыреста метров до земли.
Мне позвонили через час. Голос в трубке – официальный, сочувствующий. Слова, которые я не хотела слышать.
– Зоя Михайловна, мы должны сообщить…
Я не плакала на похоронах. Не плакала дома. Не плакала год, два, пять. Просто жила. Работала. Летала. Коллеги смотрели с жалостью, потом – с уважением, потом – просто привыкли. Вдова пилота. Работает, не жалуется, справляется. Сильная женщина.
Я не была сильной. Я просто не знала, как иначе.
А через год – ровно через год, седьмого марта две тысячи пятнадцатого – я вышла на рейс SU1420, Москва – Новосибирск. Тот же номер. Та же дата.
И раздала открытки. По числу выживших.
Текст был один. Колины слова. Немного изменённые – для пассажиров.
***
– Он был пилотом, – сказала я Артёму. – Командиром экипажа. Этот рейс – последний, который он вёл.
Артём слушал молча. Открытка лежала перед ним, и теперь он смотрел на неё иначе. Не просто бумага. Не просто слова.
– Бизнес-класс уцелел почти полностью, – продолжала я. – Удар пришёлся на хвост. Коля… Он до последнего пытался выровнять машину. Тянул штурвал на себя, боролся с отказавшей системой. Эксперты сказали – если бы не он, не выжил бы никто.
– И вы пишете его слова.
– Да. – Я провела пальцем по краю открытки. – Чтобы он продолжал долетать. Через меня. Через мои руки.
Артём закрыл глаза. Когда открыл – в них блестело. Он не плакал – просто блестело.
– Вы спасли мне жизнь, Зоя Михайловна. Вы и он.
– Я просто раздала открытку.
– Нет. – Он покачал головой. – Вы дали мне его слова в момент, когда мне было нужнее всего их услышать. Двадцать семь слов от человека, который умер, спасая других. Который до последней секунды думал о пассажирах. Это… – Он не договорил.
Я поняла. Не нужно было договаривать.
– Сколько нас таких? – спросил Артём.
– Что вы имеете в виду?
– Тех, кто прилетает снова. Каждое седьмое марта. Я не могу быть единственным.
Я подумала. Перебрала в памяти лица.
– Не знаю точно. Но в этом году… – Я посчитала в уме. – Восемь человек. Я помню их. Женщина из третьего ряда – она летала в шестнадцатом, семнадцатом, двадцать первом. Мужчина из пятнадцатого – каждый год, как вы. Ещё несколько – реже, но возвращаются.
– Восемь, – повторил он. – Восемь человек, которые возвращаются.
– Да.
Он помолчал.
– Знаете, что меня поразило больше всего? Не слова. Слова можно написать где угодно – в интернете, на плакате, в книге. Но вы написали их от руки. Каждую. Год за годом.
– Коля всегда говорил – то, что важно, нужно делать руками. Компьютер не передаст. Буквы на экране – просто пиксели. Буквы на бумаге – след человека.
Артём кивнул.
– Он был прав.
Самолёт качнуло – мы вошли в зону турбулентности. Лёгкую, почти незаметную. Я встала.
– Мне нужно вернуться к работе.
– Конечно. – Артём сложил открытку пополам, убрал во внутренний карман пиджака. – Зоя Михайловна.
– Да?
– Спасибо. За всё.
Я кивнула. Пошла по проходу.
Вера ждала в конце салона. Её глаза были широко раскрыты. Она слышала – может, не всё, но достаточно.
– Вы слышали? – спросила я.
– Часть. Про… про вашего мужа. – Она помолчала. – Зоя Михайловна, я не знала. Простите, что три года приставала с вопросами.
– Не за что. Ты не знала.
– Но теперь знаю.
– Теперь знаешь.
Она хотела сказать что-то ещё – я видела. Но не сказала. Просто стояла рядом.
Турбулентность усилилась. Загорелось табло – пристегнуть ремни. Мы вернулись к работе.
Напитки. Обед. Сбор посуды. Объявление о снижении. Рутина. Тридцать четыре года одной и той же рутины.
И всё же каждый раз – немного иначе.
***
Посадка в Новосибирске прошла гладко. Колёса коснулись полосы, самолёт замедлился, вырулил к терминалу. За иллюминаторами – сибирские сумерки, холодное небо, огни аэропорта.
Я стояла у выхода, прощаясь с пассажирами.
– До свидания, спасибо, что летели с нами…
– Хорошего вечера…
– Приятно было…
Женщина из третьего ряда задержалась. Та самая – строгий костюм, деловой вид. Но сейчас её лицо было другим. Мягче.
– Я сохраню открытку, – сказала она. – Муж ждёт в аэропорту. Четыре года не виделись – он работал на Сахалине. Вахты по полгода. Редкие звонки. Я уже думала – всё, конец. А потом он позвонил и сказал: возвращаюсь. Насовсем.
– Пусть вас там ждут, – ответила я.
– Уже ждёт. – Она улыбнулась. – Спасибо.
Вышла.
Мужчина из седьмого ряда – тот, который хмыкнул – остановился рядом. Пиджак, галстук, портфель. Типичный бизнесмен. Но открытка – в руке.
– Я погорячился, – сказал он. – Подумал, рекламная акция какая-то. Секта. Ерунда. А потом прочитал ещё раз. В третий раз. В пятый. – Он посмотрел на меня. – Я еду к маме. Три года не был. Работа, дела, командировки, отговорки. Всё важнее, чем она. А ведь она ждёт.
Он пожал мне руку – крепко, как мужчины жмут мужчинам. И ушёл.
Мальчик из одиннадцатого ряда помахал мне на прощание. Отец нёс его на руках – устал за четыре часа, заснул перед посадкой. Открытка торчала из кармана детской куртки.
– Спасибо, – сказал отец. – Он всю дорогу про открытку говорил. Бабушке покажет, спрячет как сокровище.
– Пусть хранит.
– Сохранит. Он такой – если что-то важное, не выбросит.
Они ушли. Дальше – ещё лица, ещё рукопожатия, ещё «спасибо» и «до свидания».
Артём вышел последним.
Он остановился передо мной. Молча. Я молча смотрела на него.
– Увидимся через год, – сказал он наконец.
– Меня здесь уже не будет. Пенсия.
– Знаю. Но рейс останется. И кто-нибудь другой…
Он не договорил.
Я поняла.
– Я оставлю открытки, – сказала я. – Объясню кому-нибудь из девочек. Веру попрошу. Или Лену – она давно летает, поймёт. Может, кто-то продолжит.
– Может, и продолжит.
Он протянул руку. Я пожала – сухие пальцы, тёплые ладони.
– Спасибо, Зоя Михайловна. За него. И за вас. За все эти годы.
Он ушёл.
Салон опустел. Вера собирала пледы, я проверяла кресла. Рутина. Последний раз.
– Зоя Михайловна, – позвала Вера.
– Да?
Она стояла у места 12С. В руках – открытка.
– Тут ещё одна. Он забыл?
Я подошла. Взяла открытку. Перевернула.
На обратной стороне – другим почерком, мужским, незнакомым:
«Вы долетели до меня. Двенадцать раз. Спасибо, что несёте его дальше. Теперь моя очередь. Я напишу сорок три открытки в следующем году. И в следующем. Пока хватит сил. Пока будут руки и ручка. Артём».
Вера читала через моё плечо. Молчала.
– Он продолжит, – сказала я.
– Он…
– Да. Продолжит.
Я стояла в пустом салоне. За иллюминатором садилось новосибирское солнце – розовое, холодное, мартовское. Последний свет уходящего дня.
Коля всегда это знал. Важно, к кому летишь.
Все эти годы я несла его слова. От руки. Каждую открытку. Пока болели пальцы, пока немела спина, пока слёзы мешали видеть бумагу – я писала. Потому что это было важно. Потому что он продолжал жить в этих словах.
И вот – кто-то подхватил.
Не потому что я попросила. Не потому что объяснила. Просто – подхватил. Сам.
Я достала из кармана последнюю открытку. Ту, которую не раздала. Оставила для себя.
«Вы долетели. Но долететь – это не всё. Важно, к кому вы летите. Пусть вас там ждут».
– Ты тоже, Коля, – сказала я вслух. Голос дрогнул – впервые за годы. – Через меня. Через Артёма. Через всех, кто получил открытку и понял. Ты тоже долетел.
Вера деликатно отошла к другому концу салона. Я слышала её шаги – мягкие, осторожные. Она поняла – нужно дать пространство.
Солнце село за горизонт. В салоне стало темно. Только аварийные огни – зелёные, тусклые – освещали проход.
Я убрала открытку во внутренний карман формы. Туда, где когда-то лежали его письма. Короткие, немногословные – как он сам. «Долетел. Всё хорошо. Люблю».
Мой последний рейс закончился.
Но его слова – только начали лететь.