Продолжаю начатую вчера тему с публикацией фрагментов из главы 7 своей книги "Эхо си-диеза". Первый фрагмент из этой главы здесь.
Краткое пояснение. Общая "тема" главы 7 - это то, как порой до неузнаваемости меняются места (конкретные географические объекты). В частности, один из героев книги узнает, что на месте пустыря, где в свое время они попали под раздачу местных гопников (вчерашний фрагмент) теперь стоит пафосный торгово-развлекательный центр, и понимает, что, хотя с пустырем у него связаны не самые приятные воспоминания, он ему лично - дороже, чем бездушная махина ТРЦ. Другой герой - приезжает на место, где когда-то был большой карьер - а теперь там - большой жилой микрорайон, причем даже уже и не то, чтобы новый (сегодняшний фрагмент). И вся глава в целом рассматривает "ловушки памяти" - когда человек помнит как оно было когда-то, а окружающие его - даже не могут этого представить.
– Договорились, – кивнул он. – Спасибо, Денис. Выручил. – Он оглядел комнату еще раз, потом посмотрел в окно. Отсюда был виден кусочек улицы Воробьева и торец соседнего корпуса. – Слушай, а ты в курсе… Что тут раньше было? Прямо вот на этом месте, где стоит ваш технарь?
Денис пожал плечами, доставая пачку «Беломора»:
– Хрен его знает. Я тут года три. Старые дома, наверное, под снос. Или гаражи. А что?
Валерий подошел к окну, уперся ладонями в холодный подоконник. За стеклом – аккуратный тротуар, молодые клены в сетках, новенький автобусный павильон.
– Старые дома… – Валерий хрипло усмехнулся. – Да тут, брат, котлован был. Огромный. Как карьер. Песок добывали еще при Союзе. – Он повернулся к Денису. – Видишь вон ту улицу? Твардовского? Раньше там детская поликлиника была, в которую со всего района детей водили. Единственная. Может и сейчас есть. Так вот, сразу за ней. Ну, если смотреть отсюда, то перед ней – и начинался этот самый котлован. А за котлованом – ТЭЦ, трубами в небо. Улицы Воробьева… – Он ткнул пальцем в стекло. – Ее вообще не существовало. Только бывший карьер, ямы, грязь. А сейчас… – Он обвел рукой комнату, техник, улицу. – Прогресс. Техникум малого бизнеса. Корпус «А». Иронично.
Денис зажег сигарету, выпустил струйку дыма, глядя на Валерия с легким любопытством.
– Котлован, говоришь? Интересно. Не знал. А технарь этот, – он кивнул в сторону здания, – говорят, построили вместе с домами для ОМОНа. Для их семей. Но это, может, байки.
Валерий усмехнулся снова, горьковато:
– Может. А может, и нет. Я не знаю, когда и что тут строили. А вот в этом котловане… – Его голос стал глубже, в нем зазвучали отголоски чего-то давнего. – Зимой… В девяносто третьем, вроде… Мы, пацаны, устроили тут цирк…
***
Лютый февральский ветер носился по котловану, как пьяный дворник с метлой, выскребая последние клочья тепла из-под курток. На дне песчаного карьера, брошенного еще при Брежневе, замерзшая лужа-«озерцо» походила на стеклянное блюдце, забытое небом посреди грязной кухни Москвы. Вода подо льдом была цвета чая, забытого на неделю, с подозрительными пузырями, будто карьер тихо переваривал советское прошлое.
Со склонов карьера, превращенных в хаотичные горки, неслись вниз на санках и ярких пластмассовых "черепашках"-снегокатах малыши. Один карапуз в розовом пуховом комбезе, похожий на раздутый воздушный шарик, пронесся мимо них с душераздирающим воплем, чуть не врезавшись в ржавый ковш экскаватора. За ним ковыляла запыхавшаяся бабушка в валенках, кричавшая хриплым голосом: "Тише, Петенька, а то в ямку въедешь!". Петенька благополучно затормозил у самого края "озерца", оставив на льду длинную царапину, и тут же заревел, требуя новой поездки. Неподалеку, по более пологому склону, медленно, словно исследуя местность, двигались двое лыжников в старых вязаных шапках и стеганых куртках. Они прокладывали неровную лыжню между кустами и торчащими из снега обломками кирпичей, их палки мерно шуршали по насту. Один из них, остановившись, снял рукавицу и достал из кармана сигареты, чиркнул зажигалкой, глядя на кучку подростков у ковша с откровенным недоумением, будто наблюдал за инопланетянами, высадившимися на помойке. Эта обыденная, размеренная жизнь карьера – визги детей, одергивающие крики взрослых, шорох лыж – создавала абсурдный контраст с пафосным замыслом Махи и его замерзающим "рок-н-ролльным войском".
— Йоу, Carcass с фотосессией в морге нервно курят в сторонке! — выкрикнул Маха, подпрыгивая на месте, чтобы согреться. Его голос звенел от мороза и адреналина. На нем была тонюсенькая футболка Metallica, поверх которой он на секунду натянул куртку, как стыдливый пуританин на нудистском пляже. — Фазер, тащи гитару! Глобус, где бас? Конь, ты там с барабанами... эээ... с концепцией ударных?
— Концепция — замерзнуть и сдохнуть, — буркнул Сова, кутаясь в куртку поверх двух свитеров. Он тыкал пальцем в советский фотоаппарат «Вилия-Авто», будто разминировал бомбу. — Мах, ты уверен, что это гениально? На улице минус пятнадцать, а мы будем щеголять пузом, как чайки на Арбате?
— Это не пузо, это рок-н-ролльный дух! — парировал Маха, сбрасывая куртку окончательно. Мурашки побежали по его оголенным рукам, как стадо испуганных оленей. — Представь: обложка альбома! Мы — на фоне индустриального апокалипсиса! Тут же антураж — ржавый ковш экскаватора, как челюсть доисторического монстра! Сгоревшая бытовка — символ рухнувшей империи! А это... — он махнул рукой в сторону «озерца», — наша слеза! Застывшая слеза по утраченным иллюзиям!
— По-моему, это слеза местных алкашей, — процедил Жук, прижимая к груди гитару «Урал 650» цвета тоскливой больничной стены. — Воняет тут, простите, как в сортире после праздничного застолья. Или это «аромат эпохи»?
Фикус, уже без куртки в одной рубашке, потирал руки:
— Технически, Маха прав. Контраст телесной уязвимости и индустриальной мощи... Это мощный визуальный код. Как Гребенщиков на обложке «Радио Африка», только с элементами соцарта. И ковш — да, очень антиутопично. Напоминает скелет кита в пустыне у Бредбери.
— Кит? — фыркнул Фазер, примеряя гитару «Аэлита» с красным пикгардом. Она висела на нем, как корыто на вешалке. — Это ж ковш экскаватора, Фикус! «ЭКГ-5В», если быть точным. А воняет, Жук, потому что тут не «озерцо», а болотце. Весной лягушки орут, как душевнобольные на луне. Красота!
— Красота-красотой, — задрожал Глобус, пытаясь принять «боевую стойку» с бас-гитарой «Урал 510 Л». Инструмент казался ему размером с лодку. — Но у меня уже... э-э-э... скулы сводит от холода. И пальцы не гнутся. Как я играть-то буду?
— Ты не играешь, ты позируешь, дубина! — поправил его Маха, нетерпеливо хлопая в ладоши. — Фунтик, давай сюда священные перчатки! Савва, не стой как столб, подай пример!
Савва, в уже расстегнутой куртке, чтобы явить миру футболку с Че Геварой, лихо скинул ее и принял позу, словно его только что ударило током от микрофона:
— Чувствуете, братва? Энергетика места! Прямо как... как... Хэтфилд в Сан-Франциско! Только Сан-Франциско — это вам не котлован с лягушками. Хотя... — он оглядел ржавые плиты и ковш, торчащий из песка, как победа над здравым смыслом, — тут тоже своя эстетика. Грязновато-депрессивная. Почти гранж.
Мопс, молча поправлял медиатор. Его лицо выражало стоическое страдание:
— Маха, давай быстрее. Я тут как дурак в майке стою. И гитара…. Эта «Аэлита»... она же в прошлой жизни табуреткой была, чувствую..
— Терпи, воин духа! — пафосно воскликнул Маха, натягивая на руки поношенные кожаные перчатки с обрезанными пальцами! Вот они! Они пропитаны потом творчества! Фазер, держи! Подержишь минуту — передашь Жуку! Энергетику не растеряй!
Фазер принял перчатки, как святыню, тут же сунул палец в дырку и фыркнул:
— Потом творчества? Пахнет дешевым клеем. Но... я в фазе принятия! — Он натянул их поверх своих вязаных варежек, создав абсурдный гибрид бомжа и гитариста.
Сова щелкнул затвором «Вилия-Авто», поймав момент, когда Конь, их «ударник» без барабанов, пытался изобразить барабанную установку, балансируя на ржавой трубе:
— Глобус, не горбись! Жук, медиатор не жуй! Савва, у тебя лицо, как у человека, который только что съел лимон, обмазанный горчицей! Улыбнись или злобно скаль зубы! Выражай что-нибудь!
— Я выражаю желание ссать, — честно признался Савва, ёжась. — И боюсь, что оно сейчас выразится само, по ногам. От холода.
— Держись, брат! — крикнул Фунтик, единственный, кто не раздевался, выполняя роль «продюсера» и хранителя курток. Он смотрел на друзей с смесью восхищения и ужаса. — Представь, что ты не в котловане, а на сцене «Олимпийского»! Ты же хотел быть звездой!
— На «Олимпийском» тепло, Фунт! — простонал Савва. — И туалеты есть! А тут... — Он махнул рукой в сторону заснеженных склонов, где малыши визжали, скатываясь на санках, а пара лыжников петляла между кустами. — Тут только ветер, дети и вид на церковь в Троице-Лыково. Красиво, конечно, но жопа замерзает!
Фикус, дрожа, но сохраняя научный подход, добавил:
— Вообще-то, это Храм Троицы Живоначальной. Построен в стиле нарышкинского барокко. Очень ценный памятник. А вы тут... — он кивнул на гитару в руках Мопса, — в футболках с трупаками. Диссонанс, однако.
— Диссонанс — наше всё! — парировал Маха, позируя у ковша экскаватора. Он уперся ногой в ржавую глыбу, пытаясь изобразить покорителя промышленных джунглей. — Сова, снимай! Быстрее! Пока я не превратился в сосульку! Фазер, не прячься за Жука! Глобус, бас держи выше, это же оружие, а не лопата! Мопс, покажи соло! Мысли соло!
Мопс фальшиво брякнул по струнам «Аэлиты», издав звук, похожий на предсмертный хрип кошки:
— Мысли соло? Мысли у меня одни — где бы согреть руки. И гитара... она как кусок льда. Лады вообще не чувствую.
— Прекрасно! — закричал Маха. — Это же хардкор! Звук боли! Настоящий андеграунд! Сова, лови момент! Это гениально!
Сова щелкнул еще раз, проклиная советскую оптику, которая запотевала на морозе:
— Гениально. Как вынос мозга. Маха, твой бицепс сейчас сократился от холода так, что ты стал похож на голодающего гимнаста. Иди сюда, дай я тебя сниму с группой. Фунтик, держи фотоаппарат!
Пока Фунтик неловко ловил в видоискатель дрожащую группу, Конь, их молчаливый «ударник», вдруг предложил:
— Может... в Троице-Лыково? Там хоть деревья от ветра прикроют. И... можно по дороге куртки надеть? А то я уже не чувствую, есть ли у меня нос.
— Гениально! — оживился Жук, тут же начавший натягивать свитер. — Там и фото лучше! На фоне храма! Будто мы... ну, типа духовные искатели в роке!
— Да! — подхватил Фикус, с облегчением хватая свою куртку. — Там же парк! И архитектура! Можно сделать серию кадров в разных ракурсах! Исторический контекст!
Сова, уже пряча «Вилия» под куртку, буркнул:
— А я предлагаю на кладбище рядом. Там атмосфернее. Настоящий готик-рок. Сфоткаемся на фоне склепов. Подпишем: «Группа "Гласность двадцать восьмого съезда" в ожидании вдохновения... и конца».
— Вали отсюда со своим кладбищем! — дружно закричали все. — Хватит с нас одного «озерца»! На храм!
Они стали поспешно одеваться, толкаясь и смеясь, сбрасывая пафосные позы ради тепла варежек. «Рок-н-ролльный дух» стремительно испарялся, уступая место простому человеческому желанию не превратиться в ледяную статую посреди песчаной пустыни, которая когда-нибудь станет улицей Воробьева и техникумом малого бизнеса. А пока что в котловане остались лишь следы их ног на снегу у ковша-динозавра да эхо смеха, уносимое ветром в сторону куполов Троице-Лыково.
***
— А вечером мы взяли водки, чтобы согреться, — Федоренко оторвался от окна, потянулся, костяшки хрустнули гулко в тишине комнаты, пахнущей краской, пылью и табаком. Он повернулся к Денису, который, прикурив, наблюдал за ним с тем же выражением, с каким смотрят на рассказчика анекдота, когда ждут кульминации. — И эту пленку… по пьяной лампочке… мы случайно засветили. До чертиков. - Он махнул рукой, будто отмахиваясь от комара, только комаром было тридцать лет глупой юности. — Не получилось ни одной фотографии. Ноль. Пустота. Как будто и не стояли мы там, дураки, в футболках на морозе у ковша. Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелся аккуратный тротуар. — Вся эта… эпопея. Осталась только тут. Валерий постучал пальцем по виску. — Да в байках. Которые уже никто не помнит толком, кроме нас. И то…
Денис сначала просто хмыкнул, выпуская струйку дыма в сторону веников. Но потом, представление этой картины – озябшие, важные пацаны, греющиеся водкой после героической фотосессии, и их священный фотоаппарат, преданный по пьяному недосмотру под лампочкой в какой-нибудь промозглой квартире – видимо, сложилось в его голове слишком ярко. Он закашлялся, сначала сдерживаясь, потом фыркнул, и наконец его прорвало – низкий, раскатистый, искренний смех, от которого задрожали банки с краской на полке.
=====
Собственно, такой фрагмент.
Вся книга полностью опубликована бесплатно (как минимум пока) на Author Today - https://author.today/work/520539 и за 99.9 рублей (особенность площадки) - на Литресе https://www.litres.ru/book/aleksey-chernoledov/eho-si-dieza-na-alleyah-dorog-zhizni-72868022/