Сказать, что Наташа растерялась, значит ничего не сказать
Некоторое время обе таращили друг на друга такие похожие карие глаза. Арка бровей у обеих домиком, придаёт взгляду глубину и какую-то иконописную строгость.
Только у Зои вокруг глаз и по щекам разрисовано морщинками. Как бы татуировка.
А у Наташи кожа гладкая, словно лист бумаги, на котором ещё не написано ни единой чёрточки.
Наташа буквально заставила себя выйти из ступора. Взмахнула ресницами, царственно кивнула, указала молча на дверь, приглашая войти. Хорошо, что дождик и на улице никого, а то бы полдеревни уж собралось на погляд.
Вошли. Зоя поставила свой чемодан, быстро оглядела горенку.
Присела на старый стул у окна - бабулино место. И уставилась на незнакомую свою дочь
От этого взгляда Наташе сразу же захотелось спрятаться и она быстро юркнула за занавесочку, служившую в крестьянской избе ширмой и дверью в кухню.
Через полчаса они сидели за столом. Зоя на бабулином месте потягивала чай (от еды отказалась) и слушала рассказ Наташи, которой очень нужно было в подробностях изложить бабулин уход.
- Да-а, - раздумчиво протянула Зоя, как бы подводя итог всей жизни. Шумно вздохнула и спросила, где ей можно спать - она уже две недели в пути. Сил нет.
Домишко не велик. Две комнаты
Наташа спала в светлой горнице, (она же и столовая и гостиная) на относительно новой койке с панцирной сеткой.
А бабуля при жизни ютилась в маленькой об одном окошке, горенке, у печки-голландки на топчане. Теперь там было пусто.
Туда и заселилась Зоя.
Первое время Зоя очень много спала и ела. В ход пошла даже прошлогодняя, квашеная, капуста, которую Наташа думала отдать курам. Хотя и зубов во рту у Зои не обнаружилось совсем ни одного.
Говорила Зоя мало. Но Наташа была почти уверена в том, что ей есть что рассказать. Просто в душе у человека большая ледяная глыба и нужно время для растопки льда.
Уж чего-чего, а время у них полно - так, по крайней мере, казалось Наташе. А вот денег нет и перспектив.
Через пару недель Зоя засобиралась в город. Оказалось тринадцатого числа им - репрессированным положена какая- то пенсия. И Наташа тоже решила ехать, дабы попробовать поискать себе местечко под солнцем. Не в колхозе же прозябать в самом то деле.
Легко сказать - ехать. Никаких рейсовых автобусов и даже асфальтированных дорог тогда ещё не имелось и в помине.
Для начала следовало пойти в Сельсовет и долго выпрашивать у Лукашина лошадь - до райцентра.
- Какая лошадь? - гремит Лукашин кулаком по столу, - ну, откудава у меня лишняя лошадь? Вы в своём уме? Одному- дай, другому - дай. А молоко с фермы, что ли возить на себе?
В неприятный этот момент главное не роптать, не возражать, а стоять смирно, склонивши почтительно голову. Как только председатель накричится да повернётся спиной, идти следом и ныть.
- Ну, Ива-ан Ва-аси-илич, родненький...
- В пять утра фельдшерица едет, - бросает Лукашин сквозь зубы.
Ура!
И вот на рассвете дует свежий ветерок. Зоя сидит согнувшись, глаза вниз, кутается в старую бабулину шаль. Мёрзнет. Никак не отогреется от своей, Колымы.
Наташа - спинка прямая, на щеках румянец, в карих глазах любопытство и нетерпение. Скорей бы в город, скорей бы хоть куда, хоть на край земли...
НАЧАЛО здесь!
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!