На пороге стоял мужчина лет семидесяти пяти, но такой крепкий и ладный, что казался моложе. Прямая, как палка, осанка, густая седая борода, почти доходящая до груди, и улыбка такая широкая и искренняя, что глаза почти скрылись в морщинках. Рядом с ним, чинно усевшись на задние лапы, сидел большой лохматый пес черного окраса, помесь, наверное, овчарки с кем-то еще, с умными, спокойными глазами.
— Доброе утро, хозяюшка! — бодро пробасил старик. — Я — Василий Игнатьевич Рубчик. Для всех — дед Вася, стало быть. А это — Боря, друг мой неразлучный. — Он указал большим пальцем на пса. Тот, как будто услышав свое имя, равнодушно зевнул, показав розовый язык. — А ты, стало быть, Настя? Внучка Дарьи Даниловны? Помню тебя еще вот такой, — он показал рукой где-то на уровень своего пояса, — девчонкой-беспоняткой. И сразу узнал! Ты, милок, и не изменилась почти. Ваша порода, фамильная — до ста лет красавицами остаетесь! — тараторил дед Василий, и, не дожидаясь приглашения, бодро переступил порог, словно так и надо. Боря последовал за хозяином, грациозно ступив в дом и тут же улегшись на коврик у двери.
Настя, ошарашенная таким визитом, осталась стоять в проеме.
— А потом? — растерянно произнесла она, задерживая в памяти последнюю фразу.
— Что — потом? — дед Василий обернулся, уже посреди сеней, и удивленно поднял густые брови.
— Ну, вы сказали — до ста лет красавицами… А после ста что же? Уже некрасивые, что ли? — Настя нахмурилась, пытаясь понять логику.
Дед растерянно посмотрел на новую хозяйку, потом на Борю, как бы ища поддержки. Пес лишь махнул хвостом по полу. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. А потом лицо старика озарилось, он хмыкнул, затем тихонько засмеялся, а смех его был похож на потрескивание сухих дров.
— Ну, Настена! Юморная ты девка, оказывается! — он погрозил ей пальцем в шутку. — Вся в Дарью Даниловну! Прямо как она, бывало, подколет так, что и не поймешь сразу.
И тут же его лицо стало серьезным, озабоченным. Он потянулся во внутренний карман своей стеганой телогрейки и достал оттуда конверт.
— Я вот, собственно, по делу. Приволок тебе письмецо. От Дарьи Даниловны. Незадолго до смерти она мне его вручила. Как чувствовала, сердешная… Так и сказала: «Помру, Игнатич, — она меня всегда по батюшке звала, — Насте моей письмо передай. Не раньше. После моей смерти, она вместо меня тут останется. Хозяйкой».
Настя осторожно, как что-то очень хрупкое, взяла конверт. На нем ее имя было выведено знакомым, неторопливым, слегка дрожащим почерком: «Письмо для Настеньки. Для нее одной».
— Проходите, Василий Игнатьевич, чайку попьете, — тихо сказала она, кивая в сторону кухни. Сама села за стол, развернула конверт и погрузилась в чтение, пока дед, кряхтя, усаживался на табурет.
«Дорогая моя Настенька,
Пишу тебе это письмо, зная, что век мой на этой земле приближается к концу. Стара я стала, деточка. Знаю уже, что завещание мое вам с Максимом известно и знаю, что ты, наверное, обижаешься на старуху. Мол, брату столичную квартиру, а мне — старые стены. Не обижайся. Пройдет время, и ты поймешь, что я все сделала правильно. Не в больших городах, не в высотных домах твое счастье, а на нашей земле, в родном доме. Здесь ты и любовь свою найдешь, и счастье, и дело всей твоей жизни. Верь мне, деточка, я знаю! Видела это.
Мужчина в нашем роду всегда слабые были. Вся сила — в нас, в женщинах! Максим не выкарабкается здесь, в деревне. Да и в Москве-то он еле-еле концы с концами сводит. Знаю я, как он жил — вечно по углам да в долгах как в шелках. Много лет я ему деньги отправляла, тайком от тебя, да только все их он сквозь пальцы спустил… И квартиру, боюсь, спустит. Но это его выбор. Пусть будет хоть крыша над головой…»
В этом месте Настя нахмурилась, и губы ее плотно сжались. Так вот оно что! Значит, баба Даша все эти годы отправляла деньги Максиму в Москву? А он, наглец, получив квартиру в наследство, еще и требовал у нотариуса сбережений, кричал, что «бабка должна была копить»! В горле встал комок обиды за бабушку. Она глубоко вздохнула и читала дальше.
«Не серчай, что тебе деньгами открыто не помогала! Твой-то, Кирилл, ничем от нашего Максима не отличается. Чуяло мое сердце. Обманул бы тебя да по миру пустил, кабы большие деньги в руки попали. А денежки твои… которые я для тебя копила, и еще кое-что важное — все в сохранности. И украшения наши семейные, что от прабабки твоей остались. Все — у Василия Игнатьевича. Он и передаст. Человек он надежный, золотые руки, да и душа прямая. С ним посоветуйся во всем.
ПыСы: лак ему передай. Он в подполе, в темном углу за бочкой с солеными огурцами хранится. А дальше… дальше сама все поймешь. Храни тебя Господи, родная моя душа. Целую крепко.
Твоя баба Даша».
Настя еще раз, медленно, перечитала письмо, водя пальцем по строчкам. В голове был туман. Деньги? Украшения? Это было неожиданно. Но что за «дело всей жизни»? И какой еще лак?
Она медленно подняла глаза на деда Василия, который степенно допивал чай, прихлебывая с блюдечка.
— Вам… баба Даша оставляла что-нибудь? Для меня… — тихо спросила она.
Лицо старика озарилось.
— А как же? — воскликнул он, будто только и ждал этого вопроса. — Все в тарантайке моей, в «Ниве», лежит, аккуратненько. Я, как увидел, что вчера вечером свет в окнах зажегся в доме Дарьи, сразу смекнул — хозяюшка новая объявилась. Сейчас принесу! А ты, Настена, лак-то мне принесешь? Мой-то на исходе. Очень уж он у меня в деле идет.
— Да-да, конечно, сейчас, — машинально ответила Настя, вставая со стула. Но тут же замерла, обернувшись. — Василий Игнатьевич, а что за лак-то такой? Обычный, мебельный?
Дед удивленно покачал головой.
— Да какой мебельный! Такой… для покрытия, особый. Чтобы прочным было и глянец держал. — Он увидел полное непонимание в ее глазах и улыбнулся. — Ах, да, ты ж не в курсе! Посуду, милок, я делаю. Деревянную. Знаешь, как меня во всей округе величают? Дед Лошкарь! — произнес он с гордостью, выпрямляя и без того прямую спину.
Настя уставилась на соседа, раскрыв рот. Ложкарь? Тот самый легендарный дед Вася-ложечник, чьими мисками и ложками заставлены были все окрестные ярмарки? Бабушка иногда о нем говорила, хвалила его работу.
— Ну-ка, — решительно сказала она, — я сейчас в подпол спущусь, за… лаком. А вы, Василий Игнатьевич, будьте добры, тащите то, что велела вам передать баба Даша. И… поговорим потом. Серьезно поговорим.
Минут через десять они сидели за столом друг напротив друга. На столе между ними красовалась большая, старая клетчатая сумка-баул. Боря, по-прежнему невозмутимый, лежал у ног хозяина, положив морду на лапы и наблюдая за происходящим одним глазом.
Дрожащими от волнения руками Настя расстегнула молнию сумки. Внутри, аккуратно уложенные, лежали: толстая, потрепанная тетрадь в синем коленкоровом переплете, исписанная тем же бабушкиным почерком. Пачки денег, перетянутых резинками. Много денег. Небольшая, но тяжелая шкатулка из темного дерева с инкрустацией. Сверток в ситце, внутри которого оказалось старинное свадебное полотенце-рушник, расшитое причудливыми красными узорами и вензелями и два альбома с пожелтевшими страницами: «Русская роспись по дереву» и «Хохломская роспись: техники и орнаменты».
Настя смахнула слезу, взяла в руки тяжелую шкатулку, открыла ее. Внутри, на бархате, лежали серьги с бирюзой, кольцо с гранатом, тонкая цепочка с кулоном в виде птицы и несколько других потускневших, но явно старинных вещиц. Она опустилась на деревянную лавку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Дед Василий молча придвинулся и присел рядом, положив на стол свои большие, узловатые от работы руки.
— Ну? — мягко спросил он, поглаживая свою бороду. — Поняла хоть что-нибудь, Настена?
Настя медленно покачала головой, глядя на разложенное перед ней богатство. Не материальное — то, что было в тетради, в альбомах, в этом полотенце и в словах бабушки.
— Нет, — прошелестела она одними губами. — Ничего не понимаю. Только чувствую, что это… важно.
— Ладно… — глубоко вздохнул Василий Игнатьевич, и его голос стал тихим, наставительным. — Тогда слушай.…
******
Дед Василий поправил бороду, задумчиво глянул в окно на голые ветви старой яблони и начал свой рассказ. Его голос стал глубже, повествовательным, будто он читал давно знакомую, но важную летопись.
— Семья наша, Рубчики, испокон веков в этих краях жила. Еще до революции, — начал он. — Земли тут были богатые, лесные. И было здесь, надо тебе знать, большое поместье. Графа Дубцова. Помещик важный, столичный. После революции, как водится, смылся он за границу, а имение разграбили. Но дело-то не в нем, а в его деде, который еще при царе-батюшке дубовую рощу в наших окрестностях заложил. Та самая роща, что и сейчас стоит, — дед махнул рукой в сторону окна. — Дубцовы ой как богаты были! Крепостными владели, землями. А после того как крепостное право отменили, смекнули, что дело надо новое заводить. Стали они фабрикантами.
Настя, слушая, машинально перебирала края бабушкиного рушника.
— Какие же у них фабрики были? — спросила она.
— Фарфоровые, в основном. Фарфоровую посуду делали, тонкую, ажурную, на всю империю славились. Но была у них и одна, небольшая, для особых заказов — деревянной посуды. Из дуба, — пояснил дед.
— Деревянной? — опешила Настя, представив себе дубовую суповую тарелку. — Но это же…
— Да ты не перебивай! Слушай! — рассердился дед Василий, стукнув ладонью по столу так, что чашки звякнули. — Изготавливали они ее не для барских столов, куда фарфор подавали. А для кухни! Где у них кухарки, помощницы, вся прислуга работала. Кухонные доски, ложки разные, скалки, подносы, миски для замеса, солонки — все из дуба, крепкое, на века. Дуб-то у них свой был, из рощи, а для особых заказов — из самых дальних уголков империи везли, ценные породы.
Он помолчал, дав информации улечься.
— После революции, когда Дубцовы укатили, фабрики, понятное дело, национализировали. Дубовую рощу поначалу никто не трогал — не до того было. А во время войны… — дед тяжело вздохнул. — Часть рощи снарядами спалило, часть на дрова местные жители пустили, чтобы печки топить, выжить. И только после войны, когда власти опомнились, что такое добро пропадает, взялись за ум. Деревню нашу переименовали в «Зеленые Дубки» в честь той самой рощи. А саму рощу — под охрану государства поставили. И новые деревья подсадили.
— И сейчас она под охраной? — уточнила Настя.
— Так точно! — дед кивнул с важным видом. — Спиливать деревья, даже сухие ветки — категорически нельзя! Штраф за это — огромный, разоришься. Но у меня, — он с гордостью выпрямил спину, — есть порубочный билет. Разрешение. Поэтому мне можно спилить поврежденную ветку, а иногда, по согласованию, и целое дерево, если оно аварийное или засохшее. Но только с одним условием: взамен я несколько молодых саженцев сажаю. Справедливо.
Настя смотрела на него, пытаясь уловить связь.
— А зачем вам эти ветки, стволы? — наконец спросила она. — На дрова?
Дед Василий смотрел на нее так, будто она спросила, зачем пекарю мука.
— Да я же тебе говорю, садовая голова! — воскликнул он. — Я — мастер по изготовлению деревянной посуды! Ложкарь! Этим и мой отец занимался, и дед мой, и прадед, сколько себя Рубчики помнят! Пока жива была моя Клавдия, моя старуха, она мне помогала — росписью занималась. Красила, узоры наводила. А потом мы вдвоем на трассе, на развилке, туристам да проезжающим людям наши ложки-поварешки как сувениры продавали. Небогато, но душа радовалась, дело свое любимое делали. Но… — голос его дрогнул. — Клава моя шесть лет назад умерла. И остался я один.
Он отвернулся, смахнул скупую мужскую слезу тыльной стороной ладони.
— Рисовать я не умею. Руки-то у меня, — он показал свои большие, узловатые пальцы, — для резьбы да строгания, а не для тонкой кисти. Так что теперь ложки мои, подносы, хлебницы, разделочные доски — все без рисунка. Голые. Ценится такая работа — копейки. Хоть и к пенсии прибавка, но душа не лежит. Раз в месяц выезжаю на своей тарантайке на ту самую развилку и за один день продаю все, что за месяц «настрогал». А могло бы быть совсем иначе…
Тишина повисла в комнате. Боря, почувствовав настроение хозяина, тихо вздохнул.
— А баба Даша здесь при чем? — осторожно спросила Настя, в голове у которой уже начали складываться отдельные кусочки пазла.
Лицо деда Василия просветлело.
— А она мне как раз и помогала последние годы. Когда Клавдия моя померла, я в тоску ударился, в отчаяние… — он виновато опустил голову. — Запил даже. Дело забросил. И тогда ко мне пришла Дарья Даниловна. Ох, и крутого нрава была женщина! — он улыбнулся сквозь печаль. — С моей Клавдией они общались, не то чтобы подругами были, но уважали друг друга сильно. Часто на лавочке у магазина беседы вели. Вот Дарья Даниловна и решила помочь. Можно сказать, силой заставила меня к жизни вернуться. И завязал я тогда, по сей день рюмку даже в руки не беру. Вернулся к своему делу, ложки начал вырезать, потихоньку очухался. А баба Даша твоя… — он таинственно понизил голос, — лак для посуды мне варила. По специальному, своему рецепту! Сама его создала. Она же химиком, ну, ты-то знаешь, когда-то работала.
Настя кивнула. Она знала. Дарья Даниловна действительно была по образованию химиком-технологом и много лет проработала в Москве на предприятии пищевой промышленности. Потом, когда взяла под опеку их с Максимом, уехала в деревню, ушла на пенсию, но знания-то остались.
— Потом она, когда вас растила, квартиру московскую сдавала, чтобы вам на образование хватило, — продолжал дед. — Максим, правда, тогда обиделся, что ему в той квартире жить не разрешила, когда он в Москву рванул. Но Дарья Даниловна была непоколебима. Говорила: «Кровные деньги — на кровное дело. На учебу». Упертая была.
Настя вздохнула, вспомнив брата и его постоянные претензии.
— Значит, говорите… ложки ваши да подносы теперь недорого стоят? Без росписи?
— Так и есть, — подтвердил дед Василий с грустью. — Художница-то моя померла. Теперь вот просто вскрываю их лаком, который еще от Дарьи Даниловны остался, и продаю на развилке. Красота ушла, одна функциональность осталась.
Настя задумчиво посмотрела на альбомы с хохломской росписью, на свою тетрадь с эскизами, которую она автоматически достала из сумки. Потом ее взгляд перешел на умные, внимательные глаза деда Василия.
— Одна художница ушла, — медленно, глядя прямо на него, произнесла она. — Другая — пришла.
Дед Василий растерянно моргнул.
— Это ты о чем, милая? — спросил он, не понимая.
— А о том, Василий Игнатьевич, — Настя встала, и в ее глазах загорелся тот самый огонек, который давно уже не виделся, — что мы теперь вместе будем работать. Я ведь художник-дизайнер. И хохломскую, и городецкую, и мезенскую роспись я очень хорошо знаю! Я этим на фабрике годами занималась! Точнее, меня за это и уволили, — горькая тень скользнула по ее лицу, но тут же исчезла, сметенная волной нового энтузиазма.
Дед Василий смотрел на нее, широко раскрыв глаза. Потом медленно, с благоговением, перекрестился.
— Чудны дела твои, Господи… — прошептал он. — Не иначе как сама судьба. А может, ты и лак из смолы умеешь варить? Как Дарья Даниловна?
— Лак я не умею, — честно призналась Настя, но тут же улыбнулась. — Но у бабушки в подполе, как она писала, большой запас. А потом… потом я научусь. Научусь всему! Ну-ка, — она с азартом потянулась к альбомам, — что у нас тут за сокровища…
Но дед Василий вдруг решительно ее остановил, подняв руку.
— Нет, красавица, так не пойдет! Дело делом, а порядок — порядком. Сначала печь как следует протопить, чтобы в доме душа радовалась. Потом ты мне обед настоящий, деревенский, приготовишь. Я сейчас на своей «Ниве» домой съезжу, продукты привезу – мясо, овощи. А уж потом, сытые да теплые, мы с тобой эти альбомы разглядим и план настоящий составим. Дело-то не терпит суеты, оно любит обдуманность.
— Значит, Вы согласны на мое предложение? — Настя не могла сдержать улыбки.
— А то как же! — дед рассмеялся, и его лицо помолодело на двадцать лет. — Из мастеров-ложечников один я в округе остался. Померли все — и Матвей, и дед Медков… А молодежь здешняя учиться нашему ремеслу не хочет. Все в город стремятся поскорее сбежать. Да только что в том городе? Тоска одна да суета, — махнул он рукой с презрением.
— Это уж точно, — с глубоким чувством подтвердила Настя. Она присела на корточки и погладила по голове Борю, который благосклонно подставил ей ухо. — Насчет города я с вами полностью согласна! А здесь… здесь мы такое дело развернем, что все ахнут! А кое-кто еще и завидовать будет. Будут локти кусать, что такого талантливого художника со службы выгнали, — тихо, почти на ухо псу, добавила она, вспомнив высокомерную ухмылку Андрея Бондарева.
— Ты это о ком, Настя? — переспросил дед Василий, который только делал вид, что ковыряет в ухе, а сам слышал каждое слово.
— Да так… — Настя смущенно встала и отряхнула колени. — Про одного важного, но очень глупого зануду. Не стоит он наших мыслей. Значит, Вы поезжайте за продуктами, а мы здесь с Борей будем печь топить. Распоряжение ясное?
— Слушаюсь, хозяюшка! — вытянулся дед Василий по стойке «смирно», с молодецкой резвостью щелкнул каблуками своих валенок и, насвистывая, побежал во двор к своей старой, верной «Ниве».
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.