первая часть
Наденька не признавалась даже себе, что разочарована семейной жизнью. Не таким она представляла союз с любимым человеком. Они оба ошиблись: лёгкая влюблённость растаяла, как дымка, но её не сменила ни глубокая привязанность, ни настоящая любовь, ни хотя бы крепкая дружба, когда с человеком спокойно и при шторме, и при штиле.
Известие о том, что Вадим на неделю уезжает в область, Надя восприняла с облегчением. Она уже окончательно поняла, что пора собирать вещи, что их брак трещит по швам. Теперь будет время всё спокойно пересмотреть, забрать только самое необходимое.
Но свекровь опередила события. Дверь в их с Вадимом комнату почти ногой распахнула дочка одной из подруг Клавдии Сергеевны. В голове у Нади молнией мелькнуло: «Не разлучница ли это сейчас гордо вышагивает по нашему пространству?» Догадка оказалась верной.
Лариса не говорила — визжала. Надя автоматически отметила: это точно не колоратурное сопрано, скорее фальцет. Опытная пианистка вслушивалась, пытаясь разобрать слова. Лара тем временем, захлёбываясь, выкрикивала:
— Уходи из этого дома! Ты здесь лишняя! Мы с Вадимом любим друг друга. У нас будет малыш!
Любовница мужа торжественно помахала перед Надей снимком УЗИ:
— Смотри, у меня есть официальное доказательство, что я беременна. Уже полтора месяца. С Вадимом мы вместе с юбилея Клавдии Сергеевны.
В дверном проёме тут же показалась сама свекровь. Она гневно сверкнула глазами в сторону невестки, ясно показывая, на чьей стороне. Надя и не ждала иного: «вторая мама» никогда её не любила.
Река судьбы уже повернула: уходить от мужа придётся здесь и сейчас. Куда — она будет думать уже на улице.
Победоносно оглядев Надю с ног до головы, Клавдия Сергеевна распорядилась Ларисе:
— Это она тут сейчас вещи будет собирать. Ты проследи, чтобы нашего семейного ничего не прихватила. У меня там и посуда дорогая, и украшения, что я ей дарила, — в шкатулке на столике, — и несколько редких изданий книг в шкафу.
Клаве хотелось кричать от радости, вопить от счастья, злорадствовать вслух: у неё получилось. Свершилось, срослось.
Она была уверена, что с Ларисой они обязательно поладят, а сыну скажут: Надежда случайно узнала о беременности любовницы, сама собрала вещи и исчезла в неизвестном направлении. Покладистый, послушный мальчик всё поймёт и смирится с тем, что семья рухнула, как карточный домик.
Во дворе дома, где Надя прожила с мужем чуть больше года, никого не было. Смеркалось. Редкие прохожие жались от пронизывающего ветра и сырости. С неба падали большие, мокрые, тяжёлые снежинки, ложились на её матерчатый чемодан и тут же таяли, оставляя тёмные пятна.
Надежда судорожно перебирала в голове варианты, где переночевать. Замужних коллег по музыкальной школе она сразу отмела: не сто́ит врываться в чужую жизнь, как снег на голову. Потеснить квартирантов тоже нельзя — договор есть договор. В списке знакомых, которых она мысленно перебирала, оставалась одна подходящая кандидатура: учительница сольфеджио Олеся, снимающая жильё на другом конце города.
Пересчитав наличность, Надя поняла, что на такси хватит, с остальным разберётся потом. Через полчаса она уже сбивчиво рассказывала коллеге, почему оказалась без крыши над головой. Олеся охотно согласилась помочь, но предупредила:
— Наденька, я смогу приютить тебя всего на пару недель, потом уезжаю к родителям. Уже подписала заявление на отпуск и собираюсь съезжать: хозяева сильно подняли плату, мне эта квартира не по карману.
Уставшая и продрогшая Надя была благодарна и за это. Под тяжестью пережитого её клонило в сон, и через несколько минут она провалилась в него, находя в забытьи единственную отдушину. «Утро мудренее вечера, — успела подумать. — Завтра всё, может быть, покажется иначе».
Первым «будильником», встретившим её утром в квартире приятельницы, был густой аромат свежесваренного кофе.
Олеся возилась на кухне, напевая себе под нос. Надю она встретила радостным восклицанием:
— А знаешь, что я придумала, моя хорошая? Поехали со мной в мой родной посёлок. Что тебе терять? Музыкальной школы там нет, но мы с тобой поищем место в детском саду или школе — музыкальный работник, учитель пения, что‑нибудь найдём. Мои родители простые, но очень душевные люди. Пока освободится квартира твоих родителей, как‑нибудь перекантуемся.
— Не зашла мне жизнь в большом городе в душу, — продолжала она. — Всё тянет к нашим маленьким домикам в селе, к палисадникам с цветами и фруктовыми деревьями, к нашей речке-гремушке, к полям ржи и пшеницы вокруг. Я там даже дышу иначе. Всё своё, родное — тебе понравится.
— Но мы не можем бросить своих учеников, — сомневалась Надежда. — Весной отчётный концерт, выпускные, экзамены…
— Незаменимых людей нет, подруга. У руководства будет время найти нам смену. В городе есть музыкальное училище — не только нас с тобой выучили. Иногда надо решиться и круто всё поменять. Мне кажется, у тебя сейчас как раз такой период: пора писать судьбу на чистом листе.
Надя ещё раз прокрутила в голове все «за» и «против», мысленно склоняясь то к одному, то к другому варианту, а потом разом отсекла сомнения:
— Олеська, я еду с тобой. Была не была. Ничто больше не держит меня в этом городе предательства и лжи. Родители поймут и одобрят, но ехать к ним далеко, да и не хочу, чтобы они жалели и сокрушались. Пусть живут спокойно.
О Вадиме думать уже не хотелось: в душе не осталось ничего, лишь руины прежних чувств. Он оказался не её человеком. «Кто там у нас восстаёт из пепла? Птица Феникс? — усмехнулась она про себя. — Ну и я попробую. Авось сгожусь на новом месте».
Вопросы, связанные с работой в учебном заведении, неожиданно решились для обеих легко и быстро.
В назначенный срок Надя и Олеся уже сидели в автобусе, который пыхтел и карабкался по сугробам: в километре от основной трассы дорогу, казалось, никто и не собирался чистить. Посёлок встретил их заснеженными домиками, выстроенными вдоль одной улицы. К вечеру в окнах зажёгся уютный свет, и в каждом окне теплилась своя, отдельная жизнь.
Дом родителей Олеси оказался добротным. Надежде выделили отдельную комнату: здесь жили тактичные, нелюбопытные люди. Раз дочь приехала не одна — значит, подруге нужна помощь; захочет — сама расскажет.
Надя не знала, что её муж уже вернулся из командировки и застал дома картину, ввергшую его в полное изумление. О её присутствии напоминало только сиротливо стоящее в гостиной пианино. Лариса, с благословения Клавдии Сергеевны, уже перевезла вещи в его комнату и чувствовала себя почти полноправной хозяйкой.
Она даже потеснила будущую свекровь у плиты, заявив, что предпочитает на завтрак, обед и ужин не тривиальные щи и котлеты, а «что‑нибудь этакое, заморское». Яблоки и курицу в холодильнике сменили авокадо, морепродукты, сыр с плесенью, хамон, постная баранина. Клавдия Сергеевна с опаской смотрела на этот набор и невольно отмечала: «Надька при всей странности своих сонат хоть своих порядков в моём доме не навязывала, а эта красавица ещё и не так удивит».
Открытие оказалось ей не по нутру. Но что делать? Рокировку невест она затеяла сама — теперь приходилось терпеть и помалкивать. Лариса быстро наложила лапу и на заработки Вадима, перекрыла Клаве доступ к его деньгам, начала требовать «поощрения для будущих мамочек», дала понять, что совковая обстановка в квартире её не устраивает.
– К рождению малыша нужен срочный ремонт, — заявила она.
— Мне по душе стиль хай‑тек: минимализм и строгость. Придётся смириться заранее.
Хозяйка всё чаще сидела в зале, на своём диванчике: Лариса ясно дала понять, что в их с Вадимом комнату заходить не следует. Клавдия опешила от таких команд. «Так недолго — и вовсе места не останется в собственной квартире», — мрачно думала она. Такой невестке палец в рот не клади: без году неделя рядом с её Вадимом, а уже диктует правила.
А уже сместила её с трона. Часами нежится в ванне с ароматной пеной, колдует на кухне над очередным «оригинальным» салатом — непонятно из чего, гоняет телевизор с ток‑шоу и сериалами. Даже Вадиму стало казаться, что его любовница и нынешняя гражданская жена — два разных человека: до переезда в квартиру была одна, теперь всем заправляет другая, с норовом и характером.
Вадик поймал себя на том, что с неожиданной нежностью вспоминает Наденьку: кроткая жена уже не кажется таким безнадёжным вариантом. Но Надя всех этих перемен в квартире свекрови не видела. Потихоньку отходила от потрясения, осваивая новый быт и новые правила. Олеся со своим сольфеджио работы по специальности в посёлке не нашла и устроилась в школьную библиотеку, а Надежде предложили место музыкального работника в детском саду.
Олеся верно просчитала: до этого музыкальное воспитание было на воспитателях, и выходило слабо. Надежда с её опытом стала для посёлка находкой; директор школы даже подумывал открыть для детей музыкальный класс — уж очень всем пришлась по душе новая, интеллигентная, добрая, всегда готовая помочь «музыкантша».
Рядом с домом родителей Олеси жила одинокая старуха, которую в посёлке терпеть не могли: сварливая, ворчливая, никого не признающая, кроме «меньших братьев». В её стареньком, перекошенном домике вольготно жили с полсотни дворняг и кошек. Аглая Тихоновна возила их из приюта, выбирая самых страшненьких и увечных — тех, на кого никто не позарится. Себе ставила задачу: выходить и откормить.
До пенсии она была военврачом, повидала многое и любила повторять односельчанам:
– Чем больше узнаю людей, тем чудеснее кажутся собаки и кошки. Они никогда не предадут, а людей пороки уже захлестнули — золотому тельцу поклоняются.
продолжение