первая часть
Милосердие и доброта нынче не в моде, любила повторять Аглая Тихоновна.
Наденька познакомилась с ней случайно. Один из питомцев старушки, рыжий непоседа, всё норовил выскочить за калитку: визжа от восторга, валялся в снегу, кувыркался, фыркал, а вернуть его домой было той ещё задачей. Мохнатый хвост упрямился, пес рычал на попытки оборвать веселье.
В одну из таких вылазок, когда старушка едва тащила бунтаря обратно, Надя как раз возвращалась с работы. Застала «преступника» на месте, рассмеялась, почесала за рыжим ухом:
— Ах ты безобразник, опять шалишь!
Пёс тут же перестал нырять в сугробы, покорно пошёл за Надей в дом и позволил гладить себя со всех сторон.
— Доброе у тебя сердце, соседушка, — вынесла вердикт Аглая Тихоновна. — Тимофей к себе никого не подпускает, а тут сразу — такое доверие. Ты заходи, чаем угощу. У меня чай особенный: самоварный, на травах, с сушёными ягодами.
Две женщины, между которыми лежала пропасть в целую жизнь, неожиданно разговорились. Надя с удивлением заметила, что родителям Олеси так и не смогла выговориться, а этой ворчливой, по мнению посёлка, старушке выложила всё как на духу.
«И чего это люди напраслину на неё наводят? — думала она. — Какого монстра вообразили? Она же милейшей души человек, тёплая, светлая, как родная бабушка».
Они быстро подружились. Сначала — на почве любви к собакам и кошкам, потом выяснилось, что Аглая Тихоновна обожает музыку и неплохо разбирается в классике. В её доме нашлась коллекция пластинок и старый, но добротный проигрыватель, всё ещё исправно работающий.
Надежда стала глушить тоску по пианино и в детсаду, и у Аглаи. В садике она, бывало, закроется в музыкальном кабинете, прикроет глаза и уплывает в мир звуковых грёз, а вечерами пластинки с ноктюрнами и сонатами хоть немного заменяли ей любимый инструмент.
В квартире Клавдии Сергеевны пианино теперь только раздражало всех. Вадим ездил в училище, пытался узнать, куда перевести инструмент, но там лишь разводили руками: ни коллеги, ни бывшие ученики не знали, куда исчезла преподавательница музыки. Как в детективе: была — и пропала.
Лариса злилась, норовила пнуть инструмент: надоело вытирать с него пыль. Она бы с удовольствием уже наняла грузчиков и избавилась от пианино, но Вадим был непоколебим:
— Мы теперь вместе, как ты хотела. Найду Надежду, разведёмся, поженимся. Но инструмент не трогай. Ты и так отняла у неё всё, что ей принадлежало. Оставь ей хоть её музыку.
Признаваться вслух, что расставание с Надей он уже считает ошибкой, Вадим, разумеется, не собирался. Лариса изменилась до неузнаваемости: к ней не тянуло, как раньше, он с трудом терпел её капризы и бесконечные идеи, как поднять их доход. На работе он уже не просто трудился — жил там, хватая любые заказы, но и этого едва хватало, чтобы удовлетворять её запросы.
Клавдия Сергеевна тоже была разочарована второй невесткой. «Опять промах», — думала она. — «Эта акула выжмет из нас все соки и выбросит на помойку». Беременная Лариса работать не собиралась, прикрываясь токсикозом и недомоганием. Кухней заниматься тоже перестала: игры с деликатесами ей наскучили.
Клава хваталась за голову: куда ни кинь — клин. Вадюша ходит, как туча. «Не наломала ли я дров, так поспешно избавившись от Нади?» — спрашивала она себя. Иногда бывшая невестка вспоминалась ей сущим ангелом.
Тем временем весна ворвалась в маленький посёлок: яркая, румяная, с щедрым солнцем, теплом и радостью. Всё свободное время Наденька проводила теперь во дворе Аглаи Тихоновны.
Домашние питомцы Аглаи Тихоновны требовали постоянного ухода, а старушка с каждым месяцем слабела, будто успокоившись: у неё появилась верная помощница в делах милосердия.
На почве заботы о «хвостиках» Надя познакомилась с местным зоотехником Андреем. В посёлке своего ветеринара не было, зато рядом работало небольшое фермерское хозяйство, куда Андрей пришёл после института и остался. Хозяин фермы строил грандиозные планы: мечтал вывести породу коров с мясом не хуже шотландского или австралийского, чтобы «мраморную говядину» можно было покупать в России без заоблачных цен. Пока же хозяйство только становилось на ноги, бизнес‑планы рождались на бумаге, а ни один банк не спешил одобрять крупный кредит.
Питомцы Аглаи были ещё теми сорванцами: вечно куда‑нибудь влезут, поранятся или схватят желудочные проблемы — не сразу привыкают к жизни в «кошачье‑собачьем санатории» и продолжают есть на улице всё подряд. Наде приходилось то и дело бегать к Андрею за помощью. Она не замечала, как теплеют его глаза при её появлении, как он с готовностью хватается за любого пациента и тянет время, лишь бы она не спешила уходить. Андрей влюбился в неё с первого взгляда: музыкальная фея, хрупкая пианистка — а вокруг у него навоз, сено и вилы; не до романтики, чтобы пригласить её на свидание.
Тем временем над союзом Вадима и Ларисы сгущались тучи. Клавдия Сергеевна всё чаще шептала сыну, что он снова выбрал «не ту» женщину. Располневшая и теряющая блеск Лариса зверела от мысли, что сама ввязалась в авантюру по смещению Нади с места законной жены — и, похоже, выиграла далеко не тот приз, на который рассчитывала.
В жизни ведь как бывает: женщины, ожидающие ребёнка с любовью, расцветают в беременности, а те, кто рассматривает малыша как козырь, вытаскивают на поверхность весь свой внутренний яд. Лариса давно поняла, что Вадим далёк от её идеала мужа, и теперь ходила по квартире с перекошенным от злобы лицом, шпыняла его за недостаточный заработок, не ладила со свекровью, которая снова тянула на себе всю работу по дому. Атмосфера была накалена до предела.
— Вадим, я не понимаю. Неужели так сложно разыскать твою законную жену? — снова и снова заводила она. — Я не собираюсь рожать бастрюка. УЗИ показало, что у нас мальчик. Я не потерплю, чтобы он считался внебрачным. Подавай на развод. Если твоя благоверная не объявится, вас разведут автоматически: вы бездетная пара, её признают безвестно отсутствующей — и всё.
Вадим не признавался себе, что хотел бы открутить всё назад и вернуться к жизни с Наденькой. Теперь всё в ней казалось ему родным и правильным. Но где она — женщина, которую он так легкомысленно променял на капризную куклу? Он не поговорил с женой по-человечески, позволил выгнать её в зимние холода в никуда, не удосужился взять контакты её родителей. «Они-то наверняка знают, где дочь», — думал он с отчаянием. Внутри — одна тоска и стужа. Неужели уже ничего нельзя исправить?
К лету Аглая Тихоновна окончательно слегла. Посёлок об этом «объявил» рыжий пёс-шалун, любитель снеговых сугробов: под утро Надю разбудил протяжный, отчаянный вой под окнами. В одной ночной рубашке, накинув вязаную шаль, она бросилась к дому соседки. Аглая лежала на полу, совсем обессиленная.
Аглая всегда была комком стали и пластилина: выживала в любых обстоятельствах, а тут не сдюжила — пришёл её срок. Немощь навалилась во всей своей жестокой очевидности. Вместе с отцом Олеси Надя перетащила старушку на кровать у печи. На семейном совете решили, что Надя временно переселится к ней, в дом любительницы собак и кошек.
В посёлке тут же пошли разговоры: мол, Аглае Тихоновне от дальней родни достался один из самых добротных домов, а пришлая учительница слишком быстро втерлась в доверие и теперь и вовсе переехала в каменный дом с мезонином, будто имеет на него права. А в глазах питомцев старой врачихи стояла такая тоска, словно они понимали: скоро предстоит навсегда проститься с хозяйкой.
В редкие минуты просветления Надя и Аглая долго беседовали. Старушка ещё раз выслушала её историю, а потом сунула в руки большой светлый конверт:
— Как меня не станет, снесёшь это к юристу на ферму. Он толковый мужик, помог всё оформить. Только не тяни, как помру — сразу.
Мучилась Аглая недолго: в середине августа умерла, пролежав без сознания всего три дня. Пока посёлок готовился к похоронам, Надежда, как и велела соседка, поехала к юристу. Тот встретил её так, будто только и ждал: аккуратно вскрыл конверт, дал бумаги Наде и тихо пояснил:
— Покойная оформила на вас дарственную. Говорила, что доживает век одна и встретила лучик света в тёмном царстве. Дом — ваш. И ещё вот: банковская ячейка в районном центре. Судя по описи, Аглая Тихоновна владела старинными украшениями с рубинами и изумрудами.
Он помолчал и добавил:
— Откуда у неё такие сокровища, не знаю. Просила язык за зубами держать — я и молчал. Намекала только, что на дальней войне спасла жизнь какому-то очень богатому восточному человеку. На какой войне и где их пути пересеклись, теперь уже не узнать. Она унесла эту тайну с собой в могилу.
Аглая Тихоновна просила передать, что даже без всех этих даров вы не бросите её хвостатое, избалованное наследство, — сказал юрист. — Она была бы только рада, если бы вы стали в её доме полноправной хозяйкой. Уверена была, что на вас можно положиться во всём.
Надежда растерянно сжимала бумаги.
– Да что же это за напасть такая? — думала она.
— Я могу и отказаться от этого внезапного наследства. Я ничего такого не делала, чтобы заслужить такие решения. Как снег на голову всё это… Что люди подумают? Что я проходимка, втерлась в доверие к старой женщине и выманила дом? Господи, зачем мне эти испытания?
Выйдя из кабинета, Надя буквально нос к носу столкнулась с Андреем. Мужчина просиял:
— Надя, ты меня искала? Кто-то из хвостатых опять попал в историю?
Она подняла на него глаза, полные слёз, и, не выдержав, сбивчиво рассказала, зачем приходила. Андрей не растерялся: обнял её за плечи и спокойно сказал:
— Какие глупости в голову лезут. Никто ничего плохого про твою роль в этом не подумает, уверен. А если кто-то вздумает языками чесать — я быстро остужу. Накинем платок на каждый любопытный роток. Лучше скажи, чем помочь с похоронами. Сейчас отпрошусь — и всё организуем.
Надя слабо улыбнулась:
— Лучше просто приходи послезавтра на похороны. Мне будет легче, если ты будешь рядом.
После того как весь посёлок проводил старого военврача в последний путь, собрали поминки. Родители Олеси наварили куриной лапши на всех, остальные принесли кто что мог. К удивлению Нади, о доме никто не заикался: только сочувственно переглядывались, понимая, что ей предстоит и работать, и управляться с целой пушистой армией. Разобрать питомцев по домам никто так и не вызвался.
Мыть посуду после поминок Наде и Олесе вызвался помочь Андрей. Возились долго; когда уставшая Олеся уже ушла домой, они всё ещё что-то прибирали, расставляли по местам. Ночью Андрею предстояло переться через весь посёлок, и Надя, без всякого заднего смысла, предложила:
— Останься у меня ночевать, Андрей.
Он охотно согласился — тоже без каких-то дальних планов. Чтобы не рухнуть спать на полуслове, сварили крепкий кофе в настоящей турецкой турке Аглаи Тихоновны, потом снова разговорились и на этот раз были удивительно откровенны.
Надя без страха рассказала, как оказалась в посёлке. Андрей в ответ поделился тем, чего никто здесь не знал: когда‑то он был женат. Жена досталась красивая, но пьющая и гулящая — ни дня без компании и мужиков. Сначала он прощал: продавщица в галантерейном, весь день с клиентами, такая красотка, что мимо неё ни один мужчина не пройдет без комплимента.
Глаза ему открыл лучший друг. Пришёл как‑то, виновато потупился:
— Прости, Андрюха. Не устоял. Она сама ко мне на работу заявилась. И раньше, как к вам в гости захаживала, проходу не давала, когда выпьет. Я ей прямо сказал: друга не предам, ты мне как брат, мы в армии вместе служили. А она в ответ — я дурак, всё самое сладкое пропускаю. Тебя, мол, не обделяет, но ей новизна нужна, драйв, приключения. Не я, так кто‑то другой будет… Я только хотел её до дома проводить, тебе «с рук на руки» передать. А она на пустырь возле вашей пятиэтажки свернула: там, говорит, короче. Ну и… случилось. Она как цунами, я не смог устоять. Прости меня, подлеца.
Странное дело — Андрей не почувствовал к другу ни злости, ни жажды мести.
заключительная