Воскресенье пахло жареной курицей и страхом.
Марина стояла у плиты, помешивая соус. За окном декабрь развесил серые тряпки облаков, а в квартире было тепло и светло — она включила все лампы. Свекровь не любила тусклое освещение. Свекровь много чего не любила.
Без пятнадцати два. Через пятнадцать минут — звонок в дверь. Ровно в два, минута в минуту. За все эти годы Зинаида Павловна ни разу не опоздала и ни разу не пришла раньше.
Марина глянула на отражение в тёмном окне. Тридцать четыре года, русые волосы до плеч, тонкие запястья. Усталые глаза. Она попыталась улыбнуться — губы послушались, но глаза остались прежними.
Из гостиной донёсся голос мужа:
— Тёма, убери планшет. Бабушка скоро придёт.
Марина вытерла руки о фартук. Выцветшие вишенки, пятно от борща, которое не отстирывалось уже лет пять. Мама подарила этот фартук на свадьбу. Сказала: «Носи на здоровье, дочка. Кухня — это сердце дома».
Мама умерла четыре года назад. Не увидела, как внуки пойдут в школу. Не услышала, как Тёма читает вслух «Гарри Поттера». Не узнала, как Полина научилась заплетать косички.
И не узнала, что её дочь каждое воскресенье превращается в улыбающуюся статую.
— Мам, а бабушка опять будет говорить про суп?
Полина стояла в дверях кухни. Шесть лет, косички, веснушки. В руках — кукла с оторванной рукой.
— Почему ты так решила?
— Потому что она всегда говорит.
Марина присела на корточки. Поправила дочке бантик.
— Бабушка просто... у неё свой способ заботиться.
— А почему ты тогда грустная после?
Звонок в дверь.
Марина выпрямилась. Вдохнула. Надела улыбку, как надевают рабочую форму.
— Иди к папе, солнышко.
Она открыла дверь.
Зинаида Павловна стояла на пороге — крупная, с прямой спиной, в пальто цвета мокрого асфальта. На указательном пальце — перстень с красным камнем. Фамильная вещь. Этот перстень Марина видела в кошмарах.
— Холодно у вас в подъезде, — сказала свекровь вместо приветствия. — Опять батареи еле тёплые?
— Здравствуйте, Зинаида Павловна. Проходите.
— В моё время невестки встречали на лестнице.
Марина промолчала. Приняла пальто. Повесила на вешалку.
— Олег! — крикнула свекровь. — Чего не встречаешь мать?
Муж появился из гостиной. Широкие плечи, ранняя залысина, телефон в руке. Он всегда держал телефон в руке, когда приходила мать. Как щит.
— Привет, мам.
Он потянулся её обнять, и Марина заметила: плечи мужа ссутулились, спина согнулась. Тридцативосьмилетний мужчина, директор отдела, двадцать человек в подчинении — и он сгибался перед матерью, как первоклассник перед завучем.
— Бледный, — констатировала Зинаида. — Она тебя не кормит?
«Она» — это Марина. Свекровь никогда не называла её по имени. Дюжина лет брака, двое детей, общий быт — но для Зинаиды Павловны невестка оставалась безымянной.
— Мам, — Олег потёр шею, — может, не будем?
— А что я такого сказала?
Марина прошла на кухню. Проверила курицу. Достала салатницу. Руки работали на автомате — тысячу раз отрепетированные движения. Поставить тарелки. Разложить приборы. Не забыть салфетки — Зинаида Павловна считала, что есть без салфеток вульгарно.
Из гостиной донеслись голоса. Дети здоровались с бабушкой.
— Тёма, выпрямись! Сутулишься, как дед твой покойный. Полина, что за платье? Ты замёрзнешь.
— Бабушка, это домашнее...
— В моё время дети дома ходили в тёплом. Мать твоя не следит, что ли?
Марина сжала край фартука под столом. Ногти впились в ткань. Вишенки, вышитые мамиными руками. Выцветшие, но всё ещё красные.
Она понесла блюдо с курицей в гостиную.
***
Стол был накрыт на шестерых. Белая скатерть с кружевом — подарок свекрови на первую годовщину. Марина ненавидела эту скатерть, но использовала каждое воскресенье. Так было проще.
Зинаида Павловна сидела во главе стола. Не спрашивала разрешения, не уступала место — просто садилась. Её перстень поблёскивал в свете люстры.
— Курица пересушена.
Она ещё не попробовала. Просто посмотрела на блюдо.
Губы Марины растянулись в привычной маске. Мышцы лица натянулись, как струны.
— Я готовила по вашему рецепту, Зинаида Павловна.
— Значит, неправильно поняла. Олег, помнишь, как я готовила?
— Помню, мам.
Муж смотрел в телефон. Не поднял глаза. Не посмотрел на жену. Марина давно перестала ждать.
— Полина, не горбься!
Дочь дёрнулась. Шестилетние пальчики сжали вилку.
— Бабушка, я не горблюсь...
— Горбишься. Мать не следит.
Марина почувствовала, как горло сжалось. Она сглотнула. Изобразила спокойствие.
— Зинаида Павловна, хотите ещё салата?
— Салат неплохой. Но в моё время резали мельче.
Тёма ковырял еду вилкой. Девять лет, худой, уши торчат — весь в отца в детстве. Он не смотрел на бабушку. Не смотрел на мать. Смотрел в тарелку.
Марина знала этот взгляд. Она видела его в зеркале каждое воскресенье.
— Дети бледные, — продолжала свекровь. — Ты их на улицу выводишь?
— Каждый день, Зинаида Павловна.
— Не похоже.
Олег кашлянул. Не поднял глаз от телефона.
— Мам, может...
— Что — может? Я не имею права беспокоиться о внуках?
Молчание.
Марина положила себе кусок курицы. Она не хотела есть. Она хотела встать и уйти. Хотела сказать: «Хватит». Хотела кричать.
Но она держала лицо. Потому что если ответит — будет «скандалисткой». Той, которая «настраивает семью против бабушки». Олег скажет: «Ты опять начинаешь». И уйдёт к матери. На неделю. Как два года назад.
— В моё время жёны так не одевались.
Свекровь смотрела на её свитер. Обычный серый свитер. Марина купила его в прошлом месяце, потому что старый протёрся на локтях.
— Это удобно, Зинаида Павловна.
— Удобно. В моё время женщины думали о красоте, а не об удобстве.
Полина подняла голову. Перевела взгляд на бабушку. Потом на маму. Косички качнулись.
— Мама красивая, — сказала она тихо.
— Полина, — голос свекрови стал ледяным, — не встревай в разговор взрослых.
Марина хотела обнять дочь. Хотела сказать: «Спасибо, солнышко». Но она только кивнула и произнесла:
— Зинаида Павловна, хотите чаю?
Обед продолжался.
Свекровь критиковала шторы («мрачные»), ковёр («собирает пыль»), школу Тёмы («раньше учили лучше»), детский сад Полины («одни болезни»). Олег смотрел в телефон. Дети молчали.
Марина кивала. Наливала чай. Убирала тарелки. Лицо застыло в привычной маске.
Почти пятьсот воскресений за двенадцать лет. Она считала.
Почти пятьсот раз надевала эту маску, как боевой доспех. Почти пятьсот раз глотала слова, которые жгли горло.
И каждый раз говорила себе: ради семьи. Ради детей. Ради мужа, который не виноват, что мать такая. Он её любит. По-своему. Наверное.
— Олег, ты слышал, что случилось у Ковальчуков? — Зинаида отпила чай. — Невестка развелась. Бросила мужа с двумя детьми. Современные женщины не умеют терпеть.
Марина застыла с чайником в руке. Свекровь смотрела на неё. Перстень на указательном пальце блеснул.
— Терпение — главное качество жены. Тебе, Олег, повезло.
Муж поднял глаза от телефона. Впервые за час.
— Мам, — сказал он тихо. — Хватит.
Зинаида подняла бровь.
— Что — хватит? Я хвалю твою жену.
Тёма уронил вилку. Звон разлетелся по комнате. Полина смотрела на бабушку — широко раскрытыми глазами.
— Бабушка, — спросила она, — а почему мама должна терпеть?
Тишина.
Зинаида усмехнулась. Олег опустил глаза. Марина держала лицо так старательно, что заболели скулы.
— Полина, — сказала свекровь медленно, — когда вырастешь — поймёшь.
***
Двенадцать лет назад свадьба пахла духами и шампанским.
Марина стояла в белом платье — том самом, с открытыми плечами. Она выбирала его три месяца. Мама плакала от счастья, когда увидела.
Зал был украшен белыми лентами. Круглые столы, свечи, танцпол, на котором они с Олегом танцевали первый танец. Она чувствовала себя принцессой из сказки.
А потом к ней подошла Зинаида Павловна.
— Красивое платье, — сказала она. И добавила: — Для невесты.
Марина не поняла сначала.
— Спасибо...
— Но вырез глубоковат. Лариса, упокой господь её душу, была скромнее. Олег её очень любил.
Рука Марины дёрнулась к вырезу платья. Пальцы коснулись ткани. Она вдруг захотела прикрыться.
— Лариса?
— Его невеста. Погибла в аварии, за год до вас. Олег не рассказывал?
Нет. Олег не рассказывал.
Зинаида похлопала её по плечу. Перстень с красным камнем мелькнул перед глазами.
— Ты не похожа на неё. Но ничего. Привыкнем.
И ушла.
Марина осталась стоять посреди своей свадьбы. В белом платье с «глубоким вырезом». Рядом смеялись гости, играла музыка, официанты разносили шампанское.
Она улыбалась. Уже тогда.
Вечером, в номере гостиницы, она спросила:
— Кто такая Лариса?
— Мама рассказала? — Олег потёр шею. — Это было давно.
— Почему ты не говорил?
— Не хотел портить. Мам, она... у неё свой взгляд.
Он обнял её. Поцеловал в висок.
— Не обращай внимания. Она привыкнет. Она всегда так — сначала проверяет.
Марина поверила. Ей было двадцать два года. Она любила мужа. Она хотела верить.
Теперь ей тридцать четыре. Свекровь всё ещё «привыкает».
Марина моргнула. Свадебный зал исчез. Она стояла в гостиной своей квартиры, с чайником в руке. Свекровь допивала чай. Олег смотрел в телефон. Дети сидели тихо, как мышки.
Нормальное воскресенье.
Через два часа свекровь уехала. Марина загрузила посудомойку, вытерла стол, выбросила кружевную салфетку, которую испачкал Тёма.
Она мыла чашку из-под свекровиного чая, когда услышала голос дочери из прихожей. Полина разговаривала по телефону с подружкой — Олег разрешал ей звонить Насте по вечерам.
— А у нас была бабушка... Да, опять... Настя, а твоя мама хорошо готовит? Моя плохо. Бабушка говорит.
Марина выронила чашку. Та упала в раковину, но не разбилась.
Звуки отдалились. Шум воды, гул холодильника, голос мужа из комнаты — всё стало далёким и глухим. Только слова дочери звенели в ушах.
«Моя мама плохо готовит. Бабушка говорит».
Шестилетняя девочка. Её дочь. Повторяет слова бабушки подружке.
Марина схватилась за край раковины. Пальцы побелели.
С самой свадьбы она молчала. Все эти годы улыбалась. Все эти годы говорила себе: ради семьи.
А семья не видела. Муж смотрел в телефон. Свекровь чувствовала безнаказанность. И дети — её дети — впитывали эти слова, как губка.
Полина не знала, что бабушка неправа. Для неё бабушка — авторитет. Взрослая, умная, всегда уверенная в себе.
А мама — та, что молчит. Та, что улыбается. Та, что «плохо готовит».
Марина медленно вытерла руки о фартук. Посмотрела на вишенки. Выцветшие, красные.
Мама говорила: кухня — сердце дома.
А что, если сердце гниёт изнутри?
***
Девять лет назад квартира свекрови пахла нафталином и варёной капустой.
Марина сидела в кресле с Тёмой на руках. Три недели от роду, красный, сморщенный — и самый прекрасный человек на свете. Она кормила его грудью, и всё тело ломило от недосыпа.
Зинаида Павловна стояла над ней. Буквально — нависала.
— Ты неправильно держишь.
— Врач сказала, что так нормально.
— Врачи нынче ничего не знают. В моё время...
Марина закрыла глаза. Три недели превратились в три месяца. Три месяца свекровь жила у них. Три месяца — ни минуты покоя.
Зинаида приезжала «помогать». На деле — контролировала каждый шаг. Как пеленать. Как кормить. Как укладывать. Как держать, качать, успокаивать.
— Он плачет, потому что ты нервная. Дети всё чувствуют.
— Я не нервная.
— Ещё как нервная. Олег, посмотри на неё — бледная, дёрганая. Это от молока?
Олег стоял в дверях. Молодой папа. Счастливый. Растерянный.
— Мам, может, не сейчас?
— А когда? Когда она ребёнка угробит?
Тёма заплакал. Тонко, жалобно. Марина прижала его к груди. Руки тряслись.
— Видишь? — Зинаида ткнула в неё пальцем. — Трясётся. Олег, я говорила — рано вам детей. Она не справляется.
Марина хотела ответить. Хотела крикнуть: «Я справляюсь! Уйдите!»
Но горло сжалось. Глаза защипало. Она боялась — если начнёт говорить, то заплачет. А плакать при свекрови нельзя. Это слабость.
— Я помогу, — сказала Зинаида и забрала Тёму. — Иди полежи. От тебя толку никакого.
Три месяца. Три месяца Марина была «бесполезной». «Неопытной». «Нервной».
Олег молчал. Он работал, приходил поздно, падал в кровать. Марина понимала — ему тоже тяжело.
Но когда свекровь наконец уехала, он сказал:
— Мама старалась. Она хотела как лучше.
Марина посмотрела на него. Три месяца недосыпа. Три месяца унижений. Три месяца криков «ты не умеешь» над ухом.
— Я знаю, — сказала она.
И губы сами растянулись в привычном изгибе.
Марина открыла глаза. Спальня. Вечер. Олег лежал рядом, листал телефон.
— Олег.
— М?
— Нам надо поговорить.
Он опустил телефон. Уставился на неё. В его взгляде мелькнула настороженность.
— О чём?
— О твоей маме.
Он сел. Потёр шею. Этот жест — Марина видела его тысячу раз.
— Марин...
— Полина повторяет её слова. Говорит подружке, что я плохо готовлю.
— Она ребёнок. Она не понимает.
— Именно поэтому. Она не понимает, что бабушка неправа. Она верит.
Олег молчал.
— Двенадцать лет, — продолжала Марина. — Я молчу двенадцать лет. Ради тебя. Ради детей. Ради семьи.
— Я знаю.
— Ты знаешь — и молчишь. На работе командуешь двадцатью людьми. А дома не можешь сказать матери «хватит».
Он отвёл глаза.
— Мама... она такая. Она не изменится.
— А я должна?
Тишина.
— Марин, — он взял её руку, — я поговорю с ней. Попрошу...
— Ты уже просил. Два года назад. Помнишь, чем кончилось?
Он помнил. Она видела по глазам.
— Это было...
— Ты ушёл к ней на неделю. Потому что я попросила тебя защитить меня.
Олег опустил голову.
— Мама была расстроена. Я должен был...
— А я?
Он не ответил.
Марина встала. Подошла к окну. Декабрь развесил на стёклах морозные узоры.
— Олег, — сказала она тихо, — я люблю тебя. Я люблю нашу семью. Но я не могу больше.
Он подошёл сзади. Обнял за плечи.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты был на моей стороне. Хотя бы при детях.
Пауза. Его руки напряглись.
— Я попробую, — сказал он наконец.
Марина знала, что это значит. Ничего. Он «попробует» — и через неделю всё будет как раньше. Потому что ссориться с матерью страшнее, чем терять жену.
Она повернулась. Посмотрела в его глаза.
— Хорошо, — сказала она.
И лицо снова стало спокойным.
***
Два года назад эта же кухня пахла подгоревшей кашей.
Полине было четыре. Тёме — семь. Марина стояла у плиты и смотрела на мужа.
— Я не могу больше.
— Марин...
— Она сказала Полине, что я «неряха». При ней. Моей дочери четыре года, и она спросила меня: «Мама, а что такое неряха?»
Олег потёр шею.
— Мама не имела в виду...
— Она имела. Она всегда имеет.
Он молчал. За окном шёл дождь. Осенний, холодный.
— Олег, я прошу тебя. Поговори с ней. Скажи, чтобы она не критиковала меня при детях. Только это.
Он кивнул.
— Хорошо.
Вечером он поехал к матери. Вернулся через два часа.
— Она обиделась.
— На что?
— Говорит, что ты настраиваешь меня против неё. Что ты всегда её ненавидела.
Марина засмеялась. Сухо, горько.
— Я? Настраиваю?
— Она плакала.
Зинаида Павловна плакала — та самая женщина, которая двенадцать лет унижала невестку.
— И что теперь?
— Марин, она моя мать. Я не могу...
Он не договорил. Взял куртку, ключи, телефон.
— Куда ты?
— К ней. Она одна. Ей плохо.
— А мне?
Он остановился в дверях. Не обернулся.
— Тебе тридцать два. Ты сильная. А ей шестьдесят.
И ушёл.
На неделю.
Семь дней Марина жила одна с двумя детьми. Семь дней она отвечала на их вопросы: «Где папа?» Семь дней улыбалась: «Папа у бабушки, скоро вернётся».
На восьмой день Олег пришёл. С цветами. С извинениями.
— Мама согласилась. Она будет... аккуратнее.
Марина посмотрела на цветы. Красные розы. Она ненавидела красные розы — напоминали о похоронах мамы.
— Хорошо, — сказала она.
И кивнула.
Свекровь не стала «аккуратнее». Через месяц всё вернулось. Уколы, замечания, критика. Олег снова смотрел в телефон.
Марина снова молчала.
Потому что знала: если скажет что-то — муж уйдёт. Снова. К матери. И, возможно, не вернётся.
Кухня исчезла. Марина стояла в коридоре своей квартиры. Из детской доносился голос Полины — она укладывала кукол спать.
Марина толкнула дверь.
Полина сидела на нижнем ярусе кровати. Рядом — рисунки, карандаши, плюшевый медведь. Пахло детским шампунем.
— Мам, смотри! Я нарисовала нашу семью. В садике задали.
Она протянула листок.
Марина взяла рисунок. Цветные карандаши, кривые линии, улыбающиеся рожицы.
Бабушка — большая. В центре. С красным пятном на пальце — Полина даже это заметила.
Папа — рядом с бабушкой. В руке — прямоугольник. Телефон.
Дети — между бабушкой и папой.
Мама — маленькая. С краю. Почти не видно.
Комната сузилась до этого листка бумаги. До маленькой фигурки с краю.
Вот что видят её дети. Вот как они воспринимают семью.
Бабушка — главная. Мама — незаметная. Молчаливая. Та, которая улыбается и накрывает на стол.
Тёма появился в дверях. Молча смотрел на мать. Что-то в его взгляде было взрослое, понимающее.
Марина села на кровать. Прижала рисунок к груди. Бумага хрустнула.
Дюжина лет она молчала, чтобы сохранить семью. А семья видела в ней — никого.
Что важнее: сохранить брак или сохранить себя в глазах собственных детей?
Ответ был простым. И страшным.
***
Следующее воскресенье пахло так же: жареной курицей и страхом. Но страх был другой. Не привычный, ноющий. Острый. Решительный.
Марина надела фартук с вишенками. Посмотрела в зеркало. Тридцать четыре года. Русые волосы. Усталые глаза.
Но спина — прямая.
— Мам, бабушка приехала!
Голос Полины. Звонок в дверь.
Марина вышла в прихожую. Открыла.
Зинаида Павловна стояла на пороге. Крупная. С прямой спиной. Перстень с красным камнем.
— Опять холодно в подъезде.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
Она приняла пальто. Повесила на вешалку. Всё как обычно.
Но внутри — не как обычно.
Обед. Стол на шестерых. Кружевная скатерть. Курица. Салат.
— Курица пересушена.
Марина почувствовала, как пальцы похолодели. Сердце стукнуло — раз, другой.
Она посмотрела на детей. Тёма замер с вилкой в руке. Полина теребила косичку.
На свекровь. Поджатые губы, перстень постукивает по столу.
На мужа. Телефон в руке. Глаза опущены.
И сказала:
— Нет.
Тишина. Секунда. Две.
— Что — нет? — Зинаида подняла бровь.
— Курица не пересушена. Я готовила по рецепту, и она получилась хорошо.
Свекровь замерла. Перстень перестал постукивать.
— В моё время...
— В ваше время, — Марина услышала свой голос как чужой, — было много хорошего. Но сейчас — моё время. И мой дом.
Олег поднял голову. Уставился на жену. Телефон выпал из руки на стол.
— Марина, — начал он.
— Подожди.
Она повернулась к свекрови. Та смотрела на неё — не с гневом. С удивлением. Будто увидела впервые.
— Зинаида Павловна, — сказала Марина ровно, — я уважаю вас. Вы — мать моего мужа, бабушка моих детей. Но я больше не буду молчать, когда вы критикуете меня при них.
Полина смотрела на маму широко открытыми глазами. Тёма отложил вилку.
— Моя дочь, — продолжала Марина, — повторяет ваши слова подружкам. Она думает, что я плохо готовлю. Плохо одеваюсь. Плохая мама.
— Я никогда...
— Вы говорили это при ней. Много раз.
Зинаида открыла рот. Закрыла. Её лицо побагровело.
— Олег! — она повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит?
Муж молчал. Смотрел на жену. На мать. Снова на жену.
— Мам, — сказал он тихо, — может, Марина права.
Зинаида застыла. Перстень блеснул.
— Что?
— Ты правда... иногда перегибаешь.
Марина почувствовала, как воздух вошёл в лёгкие. Первый полный вдох за годы.
— Ты на её стороне? — голос свекрови дрогнул. — Против матери?
— Я не против тебя, мам. Но Марина — моя жена. Мать моих детей.
Тишина. Тёма перестал ковырять еду. Полина сжала край скатерти.
Зинаида встала. Медленно. Тяжело.
— Я поняла, — сказала она. — Меня здесь больше не хотят.
— Мам...
— Нет, Олег. Я поняла.
Она вышла из-за стола. Пошла в прихожую. Марина услышала шуршание пальто, стук двери.
Олег сидел неподвижно. Руки лежали на столе, пустые, без телефона.
— Зачем ты это сделала? — спросил он глухо.
— Потому что надо было.
— Она моя мать.
— А я — твоя жена.
Он посмотрел на неё. В его глазах не было злости. Была растерянность. И что-то ещё — то ли боль, то ли облегчение.
— Она не простит.
— Может быть.
Марина посмотрела на детей. Тёма — впервые за месяцы — смотрел ей в глаза. Полина улыбалась.
— Мама, — сказала дочь, — а бабушка вернётся?
— Не знаю, солнышко.
— А можно я скажу Насте, что ты хорошо готовишь?
Марина засмеялась. Впервые за воскресенье — по-настоящему.
— Можно.
***
Прошёл месяц.
Свекровь не звонила. Олег ездил к ней дважды — один. Возвращался молчаливый, но не злой.
— Она обижается, — сказал он как-то вечером. — Говорит, что ты её унизила при внуках.
— А она меня — двенадцать лет.
— Я знаю.
Он обнял её. Не как обычно — быстро, машинально. По-настоящему.
— Я должен был раньше, — сказал он в её волосы. — Давно. Прости.
Марина молчала. Она не знала, простила ли. Наверное, когда-нибудь — да.
Но не сейчас.
Воскресенья изменились. Без свекрови стол казался меньше. Тише. Спокойнее.
Тёма начал разговаривать за обедом. Рассказывал о школе, о друзьях, о книгах. И теперь садился рядом с мамой, не напротив, как раньше.
Полина хвасталась рисунками.
Олег убирал телефон. Не всегда, но чаще, чем раньше.
Марина снимала фартук с вишенками и вешала на крючок. Мамин подарок. Выцветший, с пятном.
Она думала о маме. О том, что та сказала бы, увидев её сейчас.
«Молодец, дочка. Кухня — сердце дома. А сердце должно быть здоровым».
Однажды вечером Полина прибежала из своей комнаты с листком бумаги.
— Мама, смотри! Я ещё одну семью нарисовала!
Марина взяла рисунок. «Моя семья».
Мама — в центре. С фартуком. Улыбается.
Папа — рядом. Без телефона.
Дети — вокруг.
Бабушки на рисунке не было.
Марина посмотрела на дочь.
— Солнышко, а бабушка?
— Она далеко, — сказала Полина серьёзно. — Может, потом нарисую. Когда она вернётся.
Марина прижала рисунок к груди.
Свекровь не звонила. Муж ездил к ней раз в две недели, возвращался задумчивый. Говорил: «Она скучает по внукам». Марина кивала: «Пусть позвонит».
Зинаида не звонила.
Иногда по ночам, когда Олег засыпал, а дети видели свои детские сны, Марина лежала без сна и смотрела в потолок.
Правильно ли она сделала? Может, можно было мягче? Иначе? Может, стоило терпеть ещё — ради мужа, ради целой семьи, ради бабушки, которую внуки всё-таки любили?
А потом вспоминала рисунок дочери. Тот, первый. Маленькую фигурку в углу.
И думала: нет. Нельзя было иначе.
Но сомнения оставались. Каждый день. Каждую ночь.
И потому спрашиваю вас, девочки:
Перегнула я палку — или надо было ещё раньше?
Свекровь обижена. Муж разрывается. Дети не видят бабушку.
Но я впервые за двенадцать лет чувствую, что меня слышат в собственном доме.
Если рассказ тронул — оставайтесь! Подписывайтесь! 🤗