Артём пришёл домой с разбитой губой. Я упала перед ним на колени, трясущимися руками коснулась его лица. Кровь на воротнике рубашки. Опухшая щека. Глаза — пустые, как у человека, который уже ничего не чувствует.
На следующий день я пришла к директору. Марина Валентиновна посмотрела на меня холодно, поджала накрашенные губы и сказала: "Может, ваш сын сам провоцирует? Надо было с ребятами дружить".
В тот момент я поняла: мы одни. Совершенно одни.
Я проснулась в семь утра от звонка будильника. За окном моей двушки на пятом этаже ещё было темно — ноябрь, рассветы поздние. Встала, натянула халат, прошла в комнату Артёма.
— Сынок, вставай. Школа.
Артём вздрогнул, открыл глаза. Я замерла. В этих глазах был страх. Чистый, животный страх. Такой я видела только у пациентов перед операцией, когда они боятся не проснуться.
— Мам, — голос хриплый, — можно я сегодня не пойду? Живот болит.
Я положила ладонь на его лоб. Температуры нет.
— Артём, ты же не можешь каждый день пропускать. Вставай, я кашу сварила.
Он медленно поднялся. Тринадцать лет, а двигается как старик. Натянул толстовку с капюшоном, джинсы. Сел за стол на кухне. Я поставила перед ним тарелку овсянки с изюмом — любимая. Не притронулся. Только пил чай, обхватив кружку обеими руками. Пальцы дрожали.
Под глазами тёмные круги. Лицо осунулось. За последний месяц он похудел — толстовка висит мешком.
— Ты точно в порядке? — спросила я.
Артём кивнул, не поднимая глаз. Допил чай, встал, накинул куртку. На пороге обернулся. Посмотрел на меня долго, как будто запоминает. Потом вышел.
Дверь закрылась. Я осталась одна на кухне. В груди сжалось.
На работе в поликлинике я делала уколы пациентам, перевязывала раны, заполняла журналы учёта. Но мысли были не о работе. Последний месяц с Артёмом что-то не так. Он перестал улыбаться. Раньше приходил из школы, рассказывал что-то про уроки, показывал рисунки — он хорошо рисует, мечтает стать художником. Теперь приходит, сразу запирается в комнате. Не выходит даже поужинать.
Я списывала на переходный возраст. Тринадцать лет — сложное время. Гормоны, взросление. Но тревога не отпускала.
Вечером я вернулась с работы уставшая. Ноги гудели — восемь часов на ногах в процедурном кабинете. Зашла в комнату Артёма. Он сидел за письменным столом, склонившись над тетрадью. Рисовал что-то.
— Покажешь? — спросила я.
Он вздрогнул, прикрыл тетрадь рукой.
— Это ещё не готово.
— Хорошо. Иди ужинать, я борщ сварила.
Артём встал, стянул толстовку. И я увидела. На предплечье — тёмно-лиловый синяк. Большой, размером с ладонь.
— Артём! — я схватила его за руку. — Что это?
Он вырвался, отступил.
— Упал на физкультуре. Мам, ничего страшного.
— Какой физкультуре?! Это не от падения!
— Мам, ну хватит! — голос сорвался на крик. — Я упал, всё! Отстань!
Он развернулся, лёг на кровать лицом к стене. Натянул одеяло по самую макушку.
Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки. Хотела подойти, но не знала, что сказать. Вышла, прикрыла дверь.
Ночью я не могла уснуть. Лежала на диване-раскладушке в гостиной, смотрела в потолок. За окном выла метель. Ветер швырял снег в стекло.
Я встала, прошла в комнату Артёма. Он спал, свернувшись калачиком, обнимая подушку. Лицо во сне не расслабилось — брови сведены, губы сжаты.
На полу валялся его школьный рюкзак. Я подняла, открыла. Учебники измяты, углы заломаны. Тетрадь по математике разорвана пополам. Между страниц что-то торчало. Я вытащила скомканную бумажку, развернула.
Корявым почерком, чёрным маркером: "Ботан очкастый, сдохни".
Руки задрожали. Бумажка выпала на пол.
Я посмотрела на спящего сына. Он так мал в этой кровати. Тринадцать лет. Ребёнок.
Утром я разбудила его как обычно. Артём встал молча, оделся. За завтраком не ел. Я хотела спросить про записку, но не решилась. Боялась, что он снова закроется.
— Я люблю тебя, — сказала я на пороге.
Артём кивнул, не глядя. Вышел.
Я пошла на работу. Весь день не могла сосредоточиться. Делала инъекцию пожилой женщине, и руки дрожали.
— Милая, ты в порядке? — спросила пациентка.
Я кивнула, улыбнулась.
В час дня зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Ольга Сергеевна? Это Елена Фёдоровна, классный руководитель Артёма.
Голос встревоженный.
— Слушаю вас.
— Артём сегодня не пришёл на уроки. Вы знаете, где он?
Внутри всё оборвалось.
— Как не пришёл?! Он вышел из дома в восемь утра!
— Я не знаю, Ольга Сергеевна. Может, заболел и вернулся домой?
Я бросила трубку, сорвала халат, схватила куртку. Коллега окликнула меня, но я не обернулась. Выбежала из поликлиники, поймала такси.
Всю дорогу до дома сердце колотилось так, что было больно дышать. В голове крутилось одно: только бы он был дома. Только бы ничего не случилось.
Такси остановилось у подъезда. Я выскочила, не взяв сдачу. Вбежала во двор.
И увидела.
Артём сидел на ступеньках нашего подъезда. Обнимал колени руками. Голову опустил. Рядом с ним на снегу валялся рюкзак.
Я упала перед ним на колени.
— Артём!
Он поднял голову. Губа разбита, кровь засохла на подбородке, на воротнике белой рубашки — тёмно-красные пятна. Левый глаз опух, начинает синеть.
— Господи, что случилось?!
Артём смотрел на меня пустыми глазами.
— Мам, — голос тихий, без эмоций, — я больше не пойду в эту школу.
Я затащила Артёма домой, посадила на кухне. Принесла аптечку, промыла рану на губе перекисью. Он молчал. Не морщился, не отстранялся. Сидел как статуя.
— Кто это сделал? — спросила я.
Молчание.
— Артём, отвечай мне! Кто?!
Он закрыл глаза.
— Мам, отстань.
— Я не отстану! Скажи мне, что происходит!
Тишина. Потом он открыл глаза. В них — слёзы.
— Меня бьют, — прошептал он. — Каждый день. В туалете, в раздевалке, в коридоре. Кирилл из восьмого класса и его друзья. Говорят, что я ботан. Что очкарик. Толкают, бьют по лицу, смеются.
Голос сломался. Артём уткнулся лицом в ладони, плечи задрожали.
Я обняла его, прижала к себе. Он плакал, а я гладила его по голове и чувствовала, как внутри меня поднимается ярость. Слепая, жгучая ярость.
— Я всё решу, — сказала я. — Обещаю. Всё будет хорошо.
На следующий день я пошла в школу. Школа №47 — старое советское здание, серое, трёхэтажное. Запах хлорки ударил в нос, как только я вошла. Коридоры пустые — уроки идут. Поднялась на второй этаж. Кабинет директора — табличка на двери.
Я постучала.
— Войдите!
Зашла. Кабинет просторный, но казённый. Дубовый стол, заваленный папками. На стенах — грамоты, дипломы. За столом сидела Марина Валентиновна Савельева. Полная женщина лет пятидесяти, крашеные рыжие волосы, уложенные в строгую причёску. Лицо обрюзгшее, губы накрашены ярко-красной помадой.
— Я мама Артёма Комарова, седьмой класс. Нам нужно поговорить.
Марина Валентиновна кивнула, указала на стул напротив.
— Садитесь. Слушаю вас.
Я села на край стула, сжимая в руках сумку.
— Моего сына избивают в школе. Каждый день. Кирилл Савельев из восьмого класса и его друзья. У Артёма синяки, разбитая губа. Вчера он даже не пришёл на уроки, потому что боялся.
Марина Валентиновна слушала, барабаня пальцами по столу. Лицо непроницаемое.
— Савельев, говорите? — она взяла ручку, записала что-то в блокнот. — Я с ним поговорю. Но, знаете, Ольга Сергеевна, дети часто преувеличивают. Может, ваш сын сам провоцирует конфликты?
Я не поверила своим ушам.
— Как — провоцирует?! Его БЬЮТ! Вы понимаете?! Ему тринадцать лет, он боится ходить в школу!
Марина Валентиновна поджала губы.
— Ольга Сергеевна, я работаю директором двадцать лет. Конфликты между детьми — это норма. Подростковый возраст. Ваш Артём какой? Тихий, замкнутый, с ребятами не дружит. Сидит с книжками, в очках ходит. Детям не нравятся белые вороны. Может, надо было быть общительнее?
Голос её был холодным, равнодушным. Как будто речь шла не о ребёнке, а о сломанной парте.
Я встала, оперлась руками на её стол.
— Вы обязаны разобраться! Вызовите родителей Кирилла! Примите меры!
Марина Валентиновна качала головой.
— Не вижу оснований. Вы предоставьте доказательства — свидетелей, видеозаписи. А так это ваши слова против слов ребят. Не будем раздувать из мухи слона. Я поговорю с детьми, этого достаточно.
Она открыла папку на столе, опустила взгляд — разговор окончен.
Я вышла в коридор, захлопнула дверь. Ноги подкашивались, я схватилась за стену. В голове шумело.
Сам виноват. Белая ворона. Не раздувать.
Мимо прошла учительница с журналами, бросила сочувствующий взгляд, но ничего не сказала.
Я поняла: школа не станет помогать. Я одна.
Вечером я села за компьютер, открыла поисковик. Нашла список родителей учеников школы — в родительском чате кто-то выкладывал. Савельев Кирилл, 8 класс. Адрес есть — новостройка на улице Гагарина.
На следующий день после работы я поехала туда. Высотка, двенадцать этажей, домофон с камерой. Я нажала кнопку нужной квартиры.
— Да? — в динамике женский голос.
— Здравствуйте, я мама Артёма Комарова. Нам нужно поговорить о наших детях.
Пауза. Потом щелчок — дверь открылась.
Я поднялась на лифте, позвонила. Открыла женщина лет сорока восьми, в домашнем халате. Лицо недовольное, волосы растрёпаны.
— Вы мать Кирилла Савельева? — спросила я.
— Да. А в чём дело?
— Ваш сын избивает моего Артёма в школе. Каждый день.
Ирина Савельева — так представилась женщина — скрестила руки на груди.
— Что?! Мой Кирилл — спортсмен, борьбой занимается, отличник! Ваш сын, наверное, сам нарывается. Хлюпик какой-то, в очках. Кирилл мне всё рассказывает — ваш Артём задиру из себя строит, дерзит старшим.
Я чувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Это неправда! У моего сына синяки, разбитая губа!
— Доказательства есть? Свидетели? — Ирина усмехнулась. — Нет? Тогда не клевещите на моего ребёнка. Проваливайте отсюда, а то я на вас в полицию заявление напишу за оскорбление!
Дверь захлопнулась перед моим носом.
Я стояла на лестничной площадке, дрожа от бессилия и злости.
Я написала жалобу в департамент образования. Электронное письмо на официальный адрес. Прикрепила фотографии синяков Артёма, подробно описала ситуацию.
Две недели ждала ответа. Работала, готовила еду, пыталась поддержать сына. Артём ходил в школу как на казнь. Каждое утро — одно и то же: бледное лицо, дрожащие руки, страх в глазах.
Пришёл ответ из департамента. Я открыла письмо, читала и не верила.
"Ваше обращение рассмотрено. По результатам проверки нарушений не выявлено. Конфликт носит бытовой характер. Рекомендуем обратиться к школьному психологу".
Я смяла распечатку в комок, швырнула в угол.
На следующий день Артём пришёл домой с опухшим лицом. Синяк под левым глазом, ссадина на скуле. Сел на стул, уставился в пол.
— Что случилось? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Они узнали, что ты ходила к директору, — голос ровный, безэмоциональный. — Кирилл сказал, что я стукач. Они меня в туалете... пинали. Говорят, это только начало.
Я присела рядом, взяла его за руки.
— Артём...
— Мам, зачем ты это сделала? — он поднял на меня глаза. Пустые. — Теперь ещё хуже. Они меня убьют.
Ночью я услышала плач из его комнаты. Зашла. Артём сидел на кровати, обнимая подушку, раскачиваясь взад-вперёд.
— Мам, — прошептал он, — я больше не могу. Я не хочу жить.
Сердце остановилось. Я села рядом, обняла его, прижала к себе.
— Мы справимся, сынок. Обещаю. Всё будет хорошо.
Но слова звучали пусто. Я сама не верила в них.
На следующий день я сидела на лавочке во дворе. Курила, хотя бросила год назад. Руки дрожали.
Ко мне подошла женщина лет сорока пяти, соседка с третьего этажа.
— Ольга? Можно?
Я кивнула. Она села рядом.
— Слышала, у вас проблемы в школе с сыном.
— Да, — я затянулась сигаретой. — Избивают. Школа не помогает.
Женщина вздохнула.
— Знаете, год назад точно так же было с Димой Кравцовым. Мальчик из шестого класса. Его тоже избивал Кирилл Савельев. Каждый день. Родители ходили к директору, писали жалобы. Ничего не помогло. А потом Дима... — она замолчала, сглотнула. — Он пытался с крыши девятиэтажки прыгнуть. Соседи успели остановить. Родители забрали документы из школы, уехали из города. Всё замяли. Никто ничего не расследовал.
У меня похолодело внутри.
— Как... как замяли?
— А так. Кирилл — сын замдиректора школы по воспитательной работе. Ирины Савельевой. Директор Марина Валентиновна её подруга. Они всё покрывают. У них круговая порука.
Я сидела, не в силах пошевелиться.
— Артём не первый, — продолжила женщина. — И не последний будет, если не остановить.
Она встала, положила руку мне на плечо.
— Забирайте сына оттуда. Иначе будет поздно.
Она ушла, а я осталась сидеть на лавочке.
Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, перед собой — лист бумаги и ручка. Считала. Квартира в другом районе — съёмная, двадцать тысяч в месяц. Новая работа — придётся искать, потеряю стаж в поликлинике. Перевод Артёма в другую школу — документы, справки.
Цифры не складывались. Денег не хватит. Но другого выхода нет.
Я взяла ручку, написала заявление о переводе Артёма из школы.
Рука дрожала, но я дописала до конца.
Утром я пришла в школу. Зашла в учительскую. Там за столом сидели две женщины, пили чай. Марина Валентиновна, директор. И рядом — Ирина Савельева. Та самая, что захлопнула передо мной дверь. Замдиректор по воспитательной работе. Мать Кирилла.
Они смеялись над чем-то. Увидели меня — лица окаменели.
Я подошла, положила заявление на стол.
— Я забираю сына из вашей школы. Нам нужны документы.
Марина Валентиновна взяла заявление, пробежала глазами. Усмехнулась.
— Ну и правильно. Одним проблемным учеником меньше.
Что-то внутри меня рванулось. Я оперлась руками на стол, посмотрела ей в глаза.
— Проблемный?! — голос сорвался на крик. — ВЫ покрываете избиение ребёнка! Потому что обидчик — сын вашей замдиректора! — я показала на Ирину Савельеву. — Год назад из-за вас мальчик чуть не покончил с собой! Вы всё замяли! Вы — не педагоги! Вы — ПРЕСТУПНИКИ!
В учительской повисла тишина. Другие учителя замерли. Кто-то опустил глаза. Елена Фёдоровна, классная руководительница, сидела в углу, прикусив губу.
Марина Валентиновна вскочила, стукнула кулаком по столу.
— Как вы смеете?! Я подам на вас в суд за клевету!
Я схватила со стола личное дело Артёма.
— Подавайте. Я всё равно напишу заявление в полицию и прокуратуру. Пусть проверяют.
Я развернулась и вышла. Дверь захлопнулась. За спиной послышался взволнованный шёпот учителей.
На улице я прислонилась к стене школы, закрыла глаза. Выдохнула.
Свободна.
Дома Артём сидел на диване. Я села рядом.
— Сынок, мы переводимся в другую школу. В другом районе. Придётся переехать. Я найду новую работу. Будет тяжело, но ты будешь в безопасности. Мы начнём заново.
Артём посмотрел на меня. В глазах — слёзы облегчения.
— Правда, мам? Я больше не увижу их?
— Никогда.
Он обнял меня, уткнулся лицом в плечо. Плакал, а я гладила его по голове.
— Спасибо, — прошептал он.
Вечером я стояла у окна, смотрела на серый двор. Детская площадка, гаражи, заснеженные машины.
Я не смогла изменить систему. Не смогла наказать виновных. Директор и замдиректор остались на своих местах. Кирилл Савельев будет избивать других детей.
Но я смогла спасти своего ребёнка.
Иногда уйти — не значит сдаться. Иногда уйти — значит победить. Потому что самое важное — это не справедливость. Самое важное — это жизнь того, кого ты любишь.
Я обернулась. Артём сидел за столом, рисовал. Впервые за месяцы на его лице была улыбка.
Это того стоило.
Иногда единственный способ защитить ребёнка — это забрать его из токсичной среды, даже если придётся всё менять. Уйти — не значит сдаться. Уйти — значит спасти самое ценное.
ПОДПИШИСЬ и поставь ЛАЙК, если тебе откликнулось!
А вы сталкивались с буллингом в школе ваших детей? Как вы справлялись? Смогли бы вы забрать ребёнка из школы и начать всё заново?