Табличка дрожала в руках. Зоя перехватила её покрепче и выпрямила спину. Привычка с юности – стоять ровно, плечи назад. Сорок лет за конторкой приучили.
На табличке было написано одно слово: Lundberg.
Сорок книг. Сорок лет. Ни одной встречи.
Она переводила его с двадцати семи. Первый роман принесли в издательство зимой восемьдесят шестого – триста страниц на шведском, тонкая бумага, запах типографской краски. Зоя тогда только закончила университет. Шведский знала по учебникам и старым фильмам Бергмана. Заведующая редакцией посмотрела на неё поверх очков и сказала: справишься – будет твой автор. Не справишься – не обессудь.
Зоя справилась. И Лундберг стал её автором.
Через год он написал ей. Письмо пришло в издательство, переслали домой. Она читала его полночи, хотя там было всего две страницы. Благодарил за перевод. Сказал, что она нашла слова, которых он сам не нашёл. Попросил переводить все его книги.
Она согласилась.
С тех пор прошла целая жизнь. Её жизнь. Замужество, рождение Кати, смерть мужа, переезды, кризисы, бессонные ночи над рукописями. И сорок книг Эрика Лундберга. Каждая – как год. Как ребёнок, которого вынашиваешь, рожаешь, отпускаешь.
Они ни разу не встретились.
Сначала были визы. Потом – деньги. Потом – дети, работа, обстоятельства. Потом – привычка. Казалось, что встреча разрушит что-то важное. Что реальный человек не сможет соответствовать тому, кого она знала по письмам и книгам.
Она боялась разочарования. Может, он тоже боялся.
И вот теперь – ближе к семидесяти – она стояла в Шереметьево с табличкой. И ждала.
– Мам, он идёт, – Катя тронула её за локоть.
Зоя подняла глаза.
Он шёл медленно. Высокий, но как будто усох – пиджак болтался на плечах, ворот рубашки был слишком широк для шеи. За семьдесят, конечно. Она знала его возраст из писем, из интервью, из фотографий на обложках. Видела, как он стареет от книги к книге. Но одно дело – фотография. Другое – живой человек, идущий навстречу.
Эрик Лундберг остановился в трёх шагах.
Зоя хотела сказать что-то. Приготовила фразу на шведском, учила неделю. Простые слова. Но они застряли в горле, и она просто стояла, глядя на него.
– Zoya, – сказал он.
Голос тихий, с хрипотцой. Как старая пластинка.
– Эрик, – ответила она.
Он протянул руку. Она пожала. Пальцы у него были холодные, сухие, длинные. Она держала их секунду дольше, чем нужно. Потом отпустила.
Он заговорил. По-шведски. Быстро, сбивчиво, глотая окончания. Она понимала отдельные слова – «наконец», «столько лет», «рад», «боялся». Но не фразы целиком. Шведский был её рабочим языком всю жизнь, но устную речь она слышала редко. Читать – одно. Слушать – другое.
И при этом – она понимала всё.
Он говорил: я так долго ждал этого момента. Боялся, что не успею. Рад, что успел.
Она кивнула.
– Я тоже, – сказала по-русски. – Я тоже ждала.
Он улыбнулся. Не понял слов. Понял смысл.
***
В машине молчали. Катя вела, поглядывая в зеркало заднего вида. Зоя сидела рядом с Эриком на заднем сиденье. Между ними – его потёртая кожаная сумка.
Москва за окном была серой, ноябрьской, неприветливой. Низкое небо, голые деревья, грязь на обочинах. Зое вдруг стало стыдно. За погоду, за пробки, за рекламные щиты с кричащими надписями. Она хотела показать ему другую Москву. Но какую? Она и сама не знала.
Эрик смотрел в окно. Потом повернулся к ней и сказал что-то. Она уловила слово «красиво».
– Красиво? – переспросила она по-русски. – Серость и грязь. Не лучшее время года.
Он покачал головой. Показал на небо – свинцовое, тяжёлое. Потом на деревья – чёрные ветки, как трещины на стекле. Потом на неё.
Она поняла. Не город. Она. Он рад её видеть. И ему всё равно, какая погода за окном.
Катя притормозила на светофоре. Зоя посмотрела на дочь в зеркало.
– Катя, – сказала она тихо. – Издатель написал, что он болен. Это правда?
Дочь помолчала. Свет переключился, машина тронулась.
– Мам, я же говорила. Поэтому он и приехал. Это было важно для него.
Зоя знала. Письмо пришло два месяца назад. Короткое, сухое, на английском. «Господин Лундберг хотел бы встретиться с госпожой Вербицкой. Вопрос времени имеет значение».
Она тогда не спала три ночи. Лежала в темноте и думала: почему сейчас? Почему не раньше? Можно было приехать давно. Визы, самолёты, поезда – всё решаемо. Но они не решали. Откладывали, переносили, находили причины.
Теперь она понимала причину. Времени не осталось.
Эрик тронул её за руку. Она вздрогнула.
Он показал на себя, потом сложил ладони домиком и приподнял брови.
Дом. Он хочет увидеть её дом.
– Да, – сказала она. – Едем ко мне.
Он кивнул. Повторил русское слово:
– Дом.
Получилось почти правильно.
***
Квартира пахла старыми книгами и растворимым кофе. Зоя вдруг увидела её глазами гостя: тесная прихожая, обои с выцветшими розами, пыльная люстра, книжные полки до потолка. Она хотела навести порядок перед его приездом, но руки не дошли. Или не хватило духу – боялась сглазить.
Эрик вошёл и остановился в дверях.
Она следила за его взглядом. Вот он увидел полку со своими книгами. Все сорок. Первые издания, переиздания, собрания сочинений. Корешки потёртые, некоторые совсем разошлись – она перечитывала их по многу раз. Искала ошибки в собственных переводах. Находила.
Он подошёл к полке. Провёл пальцем по корешку первого романа. Бережно, как по лицу старого друга.
– Восемьдесят шесть, – сказал он на своём языке.
– Да, – ответила Зоя. – Первая.
Он снял книгу с полки. Взвесил в руке. Открыл на случайной странице.
И начал читать вслух.
По-русски.
Спотыкаясь на каждом слове. Путая ударения. Не понимая, что произносит.
Но читая.
Зоя слушала. Это были её слова. Она искала их неделями, месяцами. Сидела ночами со словарём – тем самым, с корешком, перемотанным синей изолентой, – и перебирала варианты. «Одиночество» или «отчуждение»? «Тоска» или «печаль»? Каждое слово имело значение. Каждое меняло смысл.
И вот теперь автор читал её перевод. Его голос – тихий, хриплый, неуверенный – произносил слова, которые она выбрала для него. Чужие буквы становились звуками. Звуки становились смыслом.
Когда он закончил абзац, она плакала.
Он отложил книгу. Шагнул к ней. Обнял.
Он пах шерстью пиджака и чем-то хвойным. Сосна, можжевельник? Как лес. Как его книги – все эти истории про одиноких людей в северных лесах, про молчаливые озёра, про слова, которые не были сказаны.
Она стояла, уткнувшись лбом ему в плечо. Он был выше – она забыла, какой он высокий. На фотографиях казался ниже.
Минуту стояли так. Или две. Или вечность.
Потом он отстранился. Достал из кармана платок. Белый, льняной, с вышитыми инициалами. Протянул ей.
Катя кашлянула от двери.
– Я сделаю чай, – сказала она. – Или кофе?
– Чай, – ответила Зоя.
Эрик кивнул. Чай он понимал.
***
За чаем он говорил. Много, быстро, сбивчиво – так, будто копил слова всю жизнь и теперь выпускал их на свободу. По-шведски, иногда вставляя немецкие слова, иногда английские. Зоя понимала треть. Остальное угадывала по жестам, по выражению лица, по тому, как менялся его голос.
Он рассказывал про первую книгу. Как писал её в съёмной квартире в Мальмё – маленькой, холодной, с видом на кирпичную стену. Как сидел ночами за печатной машинкой, потому что днём работал на почте. Как не верил, что кто-то её издаст. Как потом пришло письмо из издательства – принято. Как не спал ещё неделю – от радости.
– А потом пришло письмо из Москвы, – продолжал он.
Зоя уловила слово «Москва».
– Русское издательство хочет права. Я не знал, что там читают шведские книги.
Он замолчал. Посмотрел на неё.
– Я не знал, кто будет переводить. Не спрашивал. Мне было всё равно.
Зоя кивнула. Она понимала. Для автора перевод – что-то далёкое, абстрактное. Книга уходит в другую страну, как в другой мир.
– Потом я получил книгу, – сказал он. – Твой перевод. Русские буквы. Я ничего не понял.
Он улыбнулся.
– Но я попросил друга. Он немного знал русский. Учил в школе. Он читал мне вслух. Медленно. С ошибками. Но я слушал.
Эрик взял чашку. Отпил чай. Поставил на место.
– Это была не моя книга.
Зоя замерла.
– Это была лучше, – закончил он. – Ты нашла то, что я хотел сказать, но не смог.
Она покачала головой.
– Нет. Это твоя книга. Твои мысли. Твои герои. Я только искала слова.
Он не понял всех слов. Но понял главное.
– Ты не искала. Ты находила. Каждый раз.
Они смотрели друг на друга. Чай остывал в чашках. За окном темнело – ноябрьский день короткий.
Катя встала из-за стола.
– Я поеду. Завтра заберу Эрика утром. Покажем город.
Зоя кивнула. Не отводя глаз от гостя.
– До завтра, мам.
– До завтра.
Дверь закрылась. Они остались вдвоём.
***
Она показывала ему квартиру. Маленькую, тесную, заставленную книгами.
Вот кухня – плита, холодильник, стол у окна. Она переводила здесь первые десять книг, когда муж был жив, а Катя – маленькая. Вставала в пять утра, пока все спали, и работала до семи. Два часа тишины. Хватало на три-четыре страницы.
Вот комната дочери – теперь пустая, Катя давно живёт отдельно. Но кровать осталась, и плакаты на стенах, и полка с игрушками. Зоя не могла заставить себя ничего выбросить. Каждая вещь – осколок прошлого. Каждый осколок – память о том времени, когда всё было проще.
Вот её комната – спальня и кабинет в одном. Кровать у стены, стол у окна, компьютер, стопки бумаг, словарь.
Эрик остановился у стола. Взял словарь в руки.
Шведско-русский, издание семьдесят восьмого года. Корешок перемотан синей изолентой – рассыпался лет двадцать назад. На полях – её пометки карандашом. Сотни пометок. К каждому слову – варианты перевода, примечания, вопросы.
Он листал страницы. Останавливался на пометках.
Показал на какое-то слово, спрашивая взглядом.
Зоя посмотрела. Слово «ensamhet». Одиночество.
Рядом – её пометка: «Не просто одиночество. Выбранное. Когда сам закрыл дверь и выбросил ключ».
Она не знала, как объяснить. Показала на себя, потом сложила руки крест-накрест, потом покачала головой. Сама. Одна. По своей воле.
Он кивнул.
– Да. Именно так. Ты поняла.
Потом он отложил словарь. Потянулся к сумке. Достал что-то, завёрнутое в коричневую бумагу. Положил на стол.
Для тебя.
Она развернула бумагу.
Рукопись. Напечатанная на принтере, но с правками от руки – красной ручкой, как в старые времена. Его почерк – мелкий, угловатый, с характерными завитками на буквах. Она узнала бы его из тысячи.
На первой странице – заголовок. «Последний голос». Под заголовком – строчка мельче. Курсивом.
Посвящение.
Она вгляделась. Буквы расплывались перед глазами.
– Прочитай, – попросила она. – Пожалуйста.
Эрик взял рукопись. Прочитал вслух по-шведски.
Моему голосу на другом языке.
Она подняла на него глаза.
– Это я?
Он кивнул.
– Ты.
Она хотела что-то сказать, но горло перехватило.
– Это последняя, – сказал он. – Сорок первая. Я написал её для тебя.
Хотела возразить. Сорок первой не должно быть. Сорок – красивое число. Сорок лет, сорок книг. Завершённость. Симметрия. А сорок первая – это уже лишнее. Как постскриптум к письму, которое уже закончено.
– Я хотел, чтобы ты перевела последнюю.
Зоя взяла рукопись. Прижала к груди.
– Я переведу.
Он услышал. Понял. Кивнул.
***
Вечером Катя увезла его в гостиницу. Зоя осталась одна.
Она сидела за столом. Рукопись лежала перед ней. Двести тридцать страниц. Последняя книга. Последняя история.
Она открыла первую страницу. Начала читать.
Текст был на шведском. Буквы знакомые, слова понятные. Но она не читала. Смотрела на строчки и думала о другом.
Сорок лет они переписывались.
Сначала – письма. Длинные, по две-три страницы. Она рассказывала про работу над переводом, про трудные места, про находки. «Слово в третьей главе – я перевела как "безмолвие", но, может, лучше "немота"? Безмолвие – когда тихо вокруг. Немота – когда тихо внутри. Как ты это чувствуешь?»
Он отвечал. Объяснял, что имел в виду. Иногда спорил – нет, именно безмолвие, тишина снаружи, которая давит. Иногда соглашался – да, ты права, немота лучше. Иногда удивлялся – я не думал об этом, но теперь вижу: ты нашла точнее, чем я написал.
Потом появился интернет. Письма стали короче, но чаще. Она писала ему по-русски, он ей – по-шведски. Каждый отвечал на своём языке. Каждый понимал. Иногда она ловила себя на том, что проверяет почту по три раза в день. Ждала его писем, как ждут писем от близкого человека. Только близкого человека она никогда не видела.
Муж Зои не ревновал. Или делал вид. Он знал про переписку – она не скрывала. Но никогда не спрашивал, о чём они пишут. Может, боялся услышать правду. А может, понимал: это не измена. Это что-то другое. Что-то, чему нет названия.
Муж умер двадцать лет назад. Инфаркт, мгновенный. Утром ушёл на работу, вечером позвонили из больницы.
Зоя написала Эрику три строчки. «Муж умер. Не знаю, что делать. Прости, что пишу тебе об этом».
Он ответил одной строчкой.
«Я понимаю. Я здесь».
В этой строчке было всё. Она перечитывала её десятки раз. Потом распечатала на бумаге и спрятала в ящик стола.
Теперь она держала в руках его последнюю книгу. И знала, что он тоже скоро уйдёт.
Катя сказала – онкология. Лёгкие. Прогноз плохой. Поэтому он приехал. Успеть. Увидеть. Попрощаться.
Зоя перелистнула страницу. На второй странице – ещё одна надпись от руки. Мелко, почти неразборчиво.
Она достала лупу из ящика стола. Навела. Прочитала.
Четыре слова. Корявые буквы, детский почерк.
По-русски.
«Ты мой соавтор».
Она сидела над этими словами долго. За окном стемнело, потом рассвело, потом стало светло по-настоящему – зимнее утро, белое небо.
Она не заметила, как прошла ночь.
***
Он пробыл три дня.
Они гуляли по Москве. Она показывала ему Арбат – старый, с домами начала века, с фонарями и скамейками. Уличные музыканты играли что-то грустное, прохожие торопились мимо, не поднимая глаз. Зоя вдруг увидела улицу его глазами: не туристическую ловушку, а живое место с историей. Показывала Патриаршие пруды – он узнал их, читал про Булгакова в переводе. Сказал, что в Швеции тоже любят эту книгу. Показывала бульвары – длинные, голые, с лужами и мокрыми листьями.
Говорили мало. Она – по-русски, он – по-шведски. Иногда она брала его под руку – на скользких местах, на ступеньках. Он не возражал. Опирался на неё, хотя старался не показывать, что устал.
Она видела, что ему тяжело. Он останавливался, чтобы отдышаться. Садился на скамейки, хотя они были мокрые. Молчал дольше обычного.
Но не жаловался. Ни разу.
Один раз он остановился у памятника Пушкину. Долго смотрел на бронзовую фигуру, на склонённую голову, на руку, прижатую к груди.
– Кто это? – спросил он.
– Поэт. Наш главный поэт. Пушкин.
Он кивнул. Имя слышал.
– У нас тоже есть, – сказал он.
– Стриндберг?
Он засмеялся. Покачал головой.
– Лагерквист.
Она не знала Лагерквиста. Стыдно. Сорок лет переводила шведскую литературу и не читала Лагерквиста.
– Я прочитаю, – сказала она.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся. Понял, что она пообещала.
Они пошли дальше. Молча. Рука в руке. Слова были не нужны.
***
На второй день она повезла его на ВДНХ. Хотела показать фонтан «Дружба народов» – он любил фонтаны, она знала из писем. Но фонтан не работал – ноябрь. Золотые фигуры стояли сухие, в лужах у подножия плавали листья.
Эрик не расстроился. Долго смотрел на скульптуры, на павильоны, на аллеи.
– Большое, – сказал он.
– Да, – согласилась Зоя. – Слишком большое. Строили, чтобы поразить.
Он покачал головой.
– Не слишком. Красивое.
Она не спорила. Может, он был прав. Может, ей просто примелькалось.
Они зашли в павильон «Космос». Внутри было пусто, гулко, пахло пылью и старым деревом. Макеты ракет, спутники под потолком, портреты космонавтов на стенах. Эхо шагов отдавалось под высоким куполом. Зоя давно здесь не была – лет двадцать, наверное. Водила маленькую Катю смотреть на звёзды в планетарий.
Эрик остановился у макета «Востока».
– Гагарин, – сказал он.
– Да. Гагарин.
– Я помню. Мне было шесть лет. Радио сказало: человек в космосе. Русский человек.
Он замолчал. Потом добавил:
– Я хотел стать космонавтом. Потом – писателем.
– А сейчас?
Он посмотрел на неё.
– Сейчас я хочу, чтобы ты перевела мою последнюю книгу. Это важнее космоса.
Она засмеялась. Впервые за эти дни – по-настоящему.
Он улыбнулся в ответ.
***
Вечером третьего дня они сидели у неё на кухне. Чай, печенье, тишина. За окном шёл дождь – мелкий, осенний, бесконечный.
– Расскажи про дом, – попросила Зоя.
Он понял.
– Дом?
– Да. Тот, на фотографии.
Она показала на снимок, приколотый над столом. Дом у озера. Красная крыша, белые стены.
Эрик долго смотрел на фотографию. Потом начал говорить.
Дом достался ему от родителей. Они умерли давно – отец в восьмидесятых, мать в девяностых. Он приезжал туда каждое лето. Писал. Смотрел на озеро. Слушал тишину.
– Ты живёшь один? – спросила она.
Он кивнул.
– Всегда один.
– Почему?
Он помолчал.
– Я ждал.
Она не спросила – кого. Боялась услышать ответ. Или знала его заранее.
Они сидели молча. Дождь стучал по стеклу. Часы тикали на стене.
Потом он встал.
– Мне пора. Завтра самолёт.
Она кивнула.
Он подошёл к ней. Взял за руки.
– Спасибо, – сказал он. – За всё.
– Тебе спасибо. За книги. За письма. За то, что приехал.
Он наклонился. Поцеловал её в лоб.
Она закрыла глаза.
***
В последний день он пришёл к ней домой один. Без Кати.
Она открыла дверь. Он стоял на пороге с букетом. Хризантемы. Жёлтые, крупные, с горьким осенним запахом.
– Входи.
Он вошёл. Положил цветы на стол. Долго стоял, глядя на полку с книгами. Потом повернулся к ней.
– Я должен кое-что сказать.
Она кивнула. Села на стул. Он сел напротив.
– Я написал сорок книг. Каждую – для себя. Чтобы понять что-то. Чтобы справиться с чем-то.
Он замолчал. Потом продолжил:
– Но каждый раз – я думал о тебе. Как ты это переведёшь. Какие слова найдёшь. Иногда я менял текст – потому что представлял, как ты будешь его читать.
Зоя слушала. Понимала половину слов. Понимала всё.
– Ты не просто переводчик. Ты мой голос. На другом языке. В другой стране. Для других людей.
Он достал из кармана ручку. Взял со стола словарь – тот самый, с синей изолентой на корешке.
– Можно?
Она кивнула.
Он открыл словарь на внутренней стороне обложки. Начал писать.
Она не подсматривала. Отошла к окну. Смотрела на двор – детская площадка, голые тополя, скамейка, на которой никто не сидел.
Она слышала, как шуршит ручка по бумаге. Долго. Он писал много.
Потом – тишина.
– Готово.
Она обернулась. Он стоял рядом, держа словарь в руках.
– Прочитай потом. Когда я уеду.
Она взяла словарь. Он был тёплый от его рук.
Он шагнул к ней. Взял за руки.
– Приезжай.
Она знала это слово.
– Куда?
Он показал на фотографию над её столом. Дом у озера. Красная крыша, белые стены, сосны вокруг.
– Туда. Ко мне.
– Зачем?
– Мы напишем вместе. Не перевод. Книгу.
Она не поняла одно слово. Но поняла смысл. Вместе.
– Приеду.
Он обнял её. Она закрыла глаза.
Они стояли так долго. Она чувствовала, как бьётся его сердце – неровно, с паузами. Как дрожат его руки на её спине. Как он пахнет хвоей и шерстью.
Потом он отстранился. Поцеловал её в лоб.
– Спасибо. За всё.
– Тебе спасибо.
Он улыбнулся. Повернулся. Вышел.
Дверь закрылась.
***
Катя отвезла его в аэропорт. Зоя не поехала. Попросила дочь – не могу. Не выдержу.
Он понял. Кивнул на пороге. Ничего не сказал.
Она стояла у окна и смотрела, как машина выезжает со двора. Как поворачивает за угол. Как исчезает.
Потом подошла к столу. Взяла словарь.
Открыла.
На внутренней стороне обложки – его почерк. Ровные строчки на шведском, мелкие, убористые. Она читала медленно, водя пальцем по буквам.
«Дорогая Зоя.
Сорок лет я писал книги. Сорок лет ты давала им голос. Теперь я знаю: это были не мои книги. Наши. Каждое слово – наше».
Она перевернула страницу. Там было ещё.
«Приезжай весной. Дом большой. Озеро красивое. Допишем последнюю вместе. Не перевод. Книгу».
И подпись.
И ещё одна строчка – внизу. По-русски. Теми же корявыми буквами, что и на рукописи:
«Мы говорим на разных языках. И понимаем каждое слово».
Зоя закрыла словарь. Прижала к груди.
За окном начинался снег. Первый в этом году. Хлопья падали медленно, кружились в свете фонаря, ложились на подоконник.
Она достала телефон. Набрала номер.
– Катя? Ты довезла?
– Да, мам. Он прошёл на посадку. Помахал.
– Хорошо. Послушай. Закажи мне билеты. В Стокгольм. На весну.
Дочь молчала секунду.
– Мам, ты уверена? Это далеко. И ты одна.
Зоя посмотрела на рукопись. На словарь. На фотографию дома у озера.
– Да. Уверена. Он пригласил. Я обещала.
– Хорошо, мам. Закажу.
Она положила трубку.
Взяла рукопись. Открыла первую страницу.
«Последний голос».
Начала читать.
Слова были на шведском. Но она слышала их на русском. На своём языке. На их общем языке – том, которому нет названия.
Сорок лет она переводила его книги. Сорок лет искала слова для чужих мыслей.
Теперь слова были не нужны.
Она и так понимала каждое.