Сестра семь лет не выходила из дома, а я высылал пятнадцать тысяч и считал себя хорошим сыном. Приехал на мамины похороны — и впервые за два года увидел Ольгу. Она постарела лет на пятнадцать. Руки в пигментных пятнах, спина сгорблена, под глазами синяки. Мне 51, ей 48, но она выглядит старше меня.
Когда я зашёл в мамину квартиру, ноги подкосились. Большая комната была превращена в больничную палату.
Телефон зазвонил в середине рабочего дня. Я сидел в московском офисе, разбирал квартальные отчёты, когда на экране высветился незнакомый номер. Родной город — Тверь. Сердце ёкнуло.
— Дима, — голос Ольги был тихим, осипшим, будто она не спала неделю. — Мама умерла. Сегодня утром.
Я застыл с ручкой в руке. Странно, но я почему-то думал, что мама будет вечно. Так же, как я думал, что "потом, когда-нибудь" обязательно приеду навестить.
— Я выезжаю, — выдавил я.
В трубке молчание, потом короткое:
— Хорошо.
Я положил телефон на стол и уставился в окно. Москва шумела внизу — машины, люди, жизнь. А в Твери, в маленькой хрущёвке на пятом этаже без лифта, лежала мама. Мёртвая. И я даже не успел попрощаться.
Последний раз я звонил ей три недели назад. На бегу, между совещаниями. Она спросила:
— Когда приедешь, Димочка?
— Скоро, мам. Работы много.
Она не ответила — инсульт семь лет назад отнял у неё речь почти полностью. Но молчание было говорящим. Я тогда не придал значения. Теперь это молчание звенело в ушах.
Ночной поезд до Твери. Плацкарт, скрип колёс, запах застиранного постельного белья. Я лежал на верхней полке, смотрел в темноту за окном и не мог уснуть. Мелькали огни деревень, станции, леса.
Я вспоминал маму. Строгую, справедливую. Она одна вырастила нас с Олей после смерти отца — мне было тогда двадцать три, Оле двадцать. Мама работала бухгалтером, тянула на себе всё. Никогда не жаловалась.
Семь лет назад её разбил инсульт. Я тогда как раз получил повышение, переехал в Москву. Оля осталась в Твери — она работала там же бухгалтером, была замужем. Когда мама слегла, Оля взяла на себя уход. Я помогал деньгами — высылал по пятнадцать тысяч каждый месяц. Мне казалось, этого достаточно.
За семь лет я приезжал четыре раза. Последний — два года назад. Всё собирался, но работа, дела, отговорки.
Теперь было поздно.
Утром я вышел на перрон тверского вокзала. Серое небо, моросящий дождь. У выхода стояла Оля.
Я её не узнал.
Передо мной была измученная женщина, которая выглядела лет на шестьдесят. Волосы с проседью, собраны в небрежный хвост. Лицо усталое, осунувшееся. Дешёвая куртка, поношенная сумка.
Мы обнялись неловко. Она пахла больницей и усталостью.
— Привет, Дим, — прошептала она. — Пойдём. Нужно документы оформить.
В её голосе не было упрёка. Только бесконечная, выжигающая усталость.
Мы молча шли к автобусной остановке. Я украдкой смотрел на сестру. Её руки — в пигментных пятнах, с натруженными венами. Спина сгорблена. Под глазами — глубокие синяки.
Ей сорок восемь, мне пятьдесят один. Но она выглядела старше.
Мамина квартира встретила запахом лекарств и чем-то затхлым. Я переступил порог — и замер.
Большая комната была превращена в больничную палату. Функциональная кровать с поручнями стояла посередине. Рядом — столик на колёсиках, стопки сложенных пелёнок, памперсы. На подоконнике — десятки пузырьков с таблетками, выстроенные в ряды.
На стенах — старые обои, выцветшие. Фотографии: я и Оля маленькие, мама молодая, красивая. Эти фотографии сейчас казались издевательством.
Я медленно подошёл к тумбочке у кровати. На ней лежала тетрадь в клетку, исписанная мелким почерком Оли:
"06:00 — переворот на левый бок
08:00 — таблетки (эналаприл, аспирин)
10:00 — смена пелёнки
12:00 — кормление (протёртый суп)
14:00 — переворот на правый бок
16:00 — таблетки..."
Я листал дальше. Каждый день был расписан по минутам. Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней.
Руки задрожали. Я положил тетрадь обратно и вышел на кухню.
Кухня была крошечная — шесть квадратных метров. На столе — такая же тетрадь с графиками, чашка с остатками кофе. На плите — кастрюлька с протёртым супом. Холодильник старый, гудел.
Оля стояла у окна, смотрела во двор.
— Оль... — я не знал, что сказать.
Она обернулась, слабо улыбнулась:
— Привыкай. Здесь придётся ночевать несколько дней. Похороны завтра.
Я кивнул. Горло сдавило.
Вечером, после похорон, мы сидели на кухне. Пришла соседка — Галина Ивановна, полная женщина лет шестидесяти пяти с добрым лицом и жёсткими глазами. Она поставила на стол банку с вареньем:
— Оленька, поешь хоть. Ты ж себя совсем забыла.
Потом повернулась ко мне. Взгляд был колючим:
— А вы, Дмитрий Сергеевич, когда последний раз маму навещали? Два года назад? Или больше?
Я сжал кулаки под столом.
— Работа, Галина Ивановна. Я помогал деньгами...
— Деньгами, — усмехнулась она. — Оленька одна всё тянула. Семь лет. Ночами не спала — Вера Петровна кричала, когда боль накрывала. Я слышала через стену. А вы помогали деньгами.
Она взяла банку с вареньем, которую принесла, и ушла. Дверь хлопнула.
Я сидел, опустив голову. Оля молча пила чай. Мы были как чужие люди.
На следующее утро я проснулся на диване в маленькой комнате — бывшей моей детской. Всё то же: старый шкаф, выцветшие обои, запах прошлого.
Я вышел на кухню. Оля сидела у окна с чашкой кофе, смотрела в никуда. Я впервые по-настоящему разглядел её руки — они лежали на столе, и я увидел: пальцы искривлены, суставы опухшие, кожа в пигментных пятнах. Руки человека, который годами переворачивал, поднимал, мыл лежачую больную.
— Оль, ты к врачу ходила? — спросил я тихо.
Она подняла на меня усталые глаза и усмехнулась:
— Когда, Дим? Мама не могла оставаться одна ни на час. Даже в магазин я бегала за двадцать минут, боялась, что она упадёт с кровати.
Я открыл холодильник — там было почти пусто. Немного хлеба, масло, три яйца, пачка дешёвого сыра.
— Ты что, не ешь нормально?
Оля пожала плечами:
— Привыкла. Пенсия у мамы — восемнадцать тысяч. Твои пятнадцать. Итого тридцать три. На лекарства уходило по двадцать — двадцать пять тысяч каждый месяц. Памперсы, пелёнки, врачи на дом. Что оставалось — на еду. Мне много не надо.
Я стоял, держась за дверцу холодильника. Пятнадцать тысяч. Я думал, это серьёзная помощь. У нас с Натальей общий доход — двести тысяч в месяц. Пятнадцать — это меньше десяти процентов. Мы даже не замечали этих денег.
А Оля жила впроголодь.
Вечером снова пришла Галина Ивановна. Принесла пирожки, села за стол. Я решил спросить напрямую:
— Галина Ивановна, скажите честно. Как Оля жила эти годы?
Соседка посмотрела на меня долгим взглядом, вздохнула:
— Жила? Дмитрий Сергеевич, она не жила. Она выживала. Семь лет без выходных, без отпуска, без жизни. Муж её, Серёжа, ушёл на второй год — не выдержал. Сказал: "Я не подписывался на больницу в квартире". Работу Оля бросила — некому было с мамой сидеть. Из дома почти не выходила. Я иногда приходила посидеть с Верой Петровной, чтобы Оленька в магазин сходила. А она бегом — туда-обратно за полчаса, боялась, что мама упадёт.
Галина Ивановна замолчала, потёрла переносицу:
— Семь лет, Дмитрий Сергеевич. Без жизни. А вы приезжали раз в два года.
Она ушла. Я сидел на кухне один. Оля спала в комнате — впервые за неделю легла нормально, не дежуря у маминой кровати.
Я думал о том, что последние семь лет я жил своей жизнью. Карьера, новая квартира, отпуска. А Оля... она потеряла всё.
Ночью я не мог уснуть. Встал, прошёл в мамину комнату. Кровать пустая, застеленная чистой простынёй. Я сел на край, провёл рукой по поручням.
Семь лет мама лежала здесь. Не могла ходить, говорить, сама есть. Оля поднимала её, переворачивала, мыла, кормила. Каждый день. Каждую ночь.
А я в это время спал в своей удобной постели в Москве. Просыпался от будильника, а не от криков лежачей больной. Пил кофе из кофемашины, а не растворимый, чтобы не тратить лишние деньги.
Я высылал пятнадцать тысяч и считал, что выполнил свой долг.
Утром в почтовом ящике я нашёл письмо. Повестка от нотариуса.
"Уважаемый Дмитрий Сергеевич! Приглашаем Вас для ознакомления с наследственным делом по смерти Вороновой Веры Петровны. Наследственная масса: двухкомнатная квартира по адресу... Наследники первой очереди: сын Воронов Дмитрий Сергеевич, дочь Воронова Ольга Сергеевна."
Я сложил бумагу обратно в конверт. По закону всё делится пополам. Квартира стоит примерно полтора миллиона — по семьсот пятьдесят тысяч каждому.
Внутри что-то кричало: это неправильно.
Вечером я нашёл в тумбочке старые фотографии. Перебирал их, и вдруг наткнулся на снимок Оли — десятилетней давности. 2015 год, за год до маминого инсульта.
На фото — красивая женщина тридцати восьми лет в офисном костюме. Ухоженная, с улыбкой. Волосы уложены, макияж. На обороте почерком мамы: "Оленька на работе. Главный бухгалтер."
Я поднял глаза. Оля сидела на диване, укрывшись старым пледом. Спала, не раздеваясь — так и не научилась спать нормально после семи лет дежурств. Лицо измождённое, руки натруженные, волосы седые.
Ей сорок восемь. А выглядит на шестьдесят.
Я спрятал фотографию обратно.
Вечером я позвонил жене. Наталья ответила после третьего гудка — голос бодрый, деловой:
— Дим, как там? Когда вернёшься?
— Наташ, мне нужно с тобой поговорить, — я вышел на балкон, закрыл за собой дверь. — Ты не представляешь, что здесь... Оля... она потеряла всё эти семь лет. Работу, семью, здоровье. Она жила впроголодь, не выходила из дома. А я высылал пятнадцать тысяч и думал, что помогаю.
В трубке молчание. Потом голос Натальи — жёсткий, без сантиментов:
— Дима, это был её выбор. Никто не заставлял бросать работу и разводиться. Мы регулярно помогали деньгами — мы свою часть сделали. Квартира по закону делится пополам. Это справедливо.
— Справедливо? — я сжал телефон. — Наташ, она отдала семь лет жизни! А я что отдал? Пятнадцать тысяч в месяц, которые мы даже не замечали!
— Дима, не надо драматизировать. Закон есть закон. Ты имеешь право на половину. И мы не собираемся от этого отказываться.
Она повесила трубку.
Я стоял на балконе, смотрел на серый двор, облупленные пятиэтажки. Семь лет Оля таскала по лестнице тяжёлые сумки — в этом доме нет лифта. Семь лет поднималась на пятый этаж с памперсами, лекарствами, продуктами.
А я жил в квартире на двенадцатом этаже с панорамными окнами и лифтом, который открывается по отпечатку пальца.
Ночью я не спал. Ворочался на диване, думал. К утру решение созрело.
Я вернусь в Москву. Заберу документы. И откажусь от своей доли наследства в пользу Оли.
Это единственный способ хоть немного восстановить справедливость.
В Москву я вернулся через два дня. Открыл дверь своей квартиры — просторной, светлой, с белыми стенами и дорогой мебелью. Пахло кофе из кофемашины и свечами.
Наталья вышла из спальни — свежая, отдохнувшая. Врач-стоматолог с собственной клиникой, успешная, уверенная в себе.
— Дим, ты как? — она обняла меня, поцеловала в щёку.
Я прошёл в гостиную, сел на диван. Мягкий, удобный. За окном — Москва, огни, небоскрёбы.
— Наташ, я откажусь от своей доли наследства. Оля заслужила эту квартиру.
Наталья замерла с чашкой кофе в руках:
— Ты что, серьёзно? Дим, это полтора миллиона! Как минимум. Ты хочешь просто так отдать семьсот пятьдесят тысяч?
Я встал, подошёл к окну:
— Оля отдала семь лет. Я отдал пятнадцать тысяч в месяц. Мы даже близко не равны. Она потеряла карьеру, семью, здоровье. А я потерял что? Деньги, которые не заметил?
Наталья поставила чашку на стол, подошла ко мне:
— Дима, я понимаю, что ты сейчас под эмоциями. Но подумай трезво. Деньги не вернут ей эти годы. Но зачем отказываться от того, что законно твоё? Мы могли бы эти деньги потратить на ремонт, на отпуск...
Я обернулся к ней:
— На отпуск? Наташ, Оля семь лет не видела моря. Семь лет не была в кино. Семь лет не ложилась спать спокойно. А ты говоришь про отпуск?
Наталья вздохнула:
— Хорошо. Если ты так решил — твоё право. Но я считаю это неразумным.
На следующий день я позвонил Оле:
— Оль, я решил. Подпишу отказ от наследства в твою пользу. Квартира будет твоей.
В трубке — молчание. Долгое, тяжёлое. Потом голос Оли — странный, без радости, без облегчения:
— Дим... приезжай. Нам нужно поговорить.
Я ждал благодарности, слёз, облегчения. Но в её голосе было что-то другое. Что-то, что заставило меня похолодеть.
Я снова сел на поезд в Тверь. В плацкартном вагоне душно, за окном мелькают поля, деревни. Я смотрю в темноту и думаю: сейчас подпишу отказ — и станет легче. Квартира достанется Оле, это правильно, это справедливо.
Я почти верю, что этого достаточно.
Нотариальная контора — старое здание в центре Твери. Высокие потолки, холодно. Пахнет старой бумагой и пылью. За окном — улица, которая за тридцать лет почти не изменилась.
Нотариус — строгая женщина лет пятидесяти пяти в очках — раскладывает на столе документы. Я и Оля сидим на жёстких стульях, как чужие люди.
— Дмитрий Сергеевич, вы уверены в своём решении? — нотариус смотрит на меня поверх очков. — Отказ от наследства нельзя отменить.
— Уверен, — киваю я.
Она кладёт передо мной бумагу:
"Я, Воронов Дмитрий Сергеевич, отказываюсь от причитающейся мне доли наследства в пользу Вороновой Ольги Сергеевны."
Я беру ручку. Рука дрожит. Расписываюсь.
Нотариус забирает документ, ставит печать:
— Всё оформлено. Квартира ваша, Ольга Сергеевна.
Оля сидит молча. Не плачет, не благодарит. Просто смотрит в окно.
Мы выходим на улицу. Моросит дождь. Я жду, что Оля заплачет, обнимет меня, скажет: "Спасибо, Дима".
Но она стоит молча, смотрит на серые здания родного города. Потом тихо говорит:
— Пойдём, посидим где-нибудь.
Мы идём в кафе рядом — старое советское кафе с пластиковыми столами и запахом пирожков. Заказываем чай. Оля обхватывает чашку ладонями, долго молчит.
Я жду.
Наконец она поднимает на меня глаза:
— Дим, я... я не знаю, как тебя благодарить. Правда. Но знаешь что...
Она замолкает, смотрит в чашку. Потом продолжает — тихо, без упрёка:
— Квартира не вернёт мне семь лет. Я потеряла работу. Карьеру. Семью. Здоровье. Мне сорок восемь, а я чувствую себя на семьдесят. Руки болят, спина болит. Я не помню, когда последний раз спала спокойно. И эта квартира... она не вернёт мне жизнь.
Она смотрит на меня:
— А тебе она не вернёт маму. Дим, ты так и не успел с ней попрощаться по-настоящему. Ты приезжал раз в два года, на два дня. Звонил на бегу. А потом она умерла. И теперь ты хочешь искупить это отказом от наследства?
Голос Оли ломается:
— Мы оба потеряли, Дим. Я — семь лет жизни. Ты — последние годы с мамой. И никакая квартира это не исправит.
Я сижу, сжимая чашку с остывшим кофе. Горло сдавлено.
Она права.
Я думал, отказ от наследства искупит мои годы равнодушия. Но деньгами не вернёшь время. Я потерял последние годы с мамой. Звонки на бегу вместо приездов. Отговорки вместо присутствия. "Скоро, мам, работы много" — вместо того, чтобы просто сесть в поезд и приехать.
— Прости, Оль, — шепчу я. — Я должен был приезжать. Должен был помогать не деньгами, а собой. Я думал... я думал, что пятнадцать тысяч — это достаточно. Что ты справляешься. А ты...
— Я не злюсь, Дим, — Оля кладёт свою натруженную руку на мою. — Я просто... устала. Очень устала. И грустно, что мы поняли всё это так поздно.
Мы сидим в старом кафе под шум дождя. Два брата и сестры, которые потеряли мать и годы, которые не вернуть.
Вечером я еду обратно в Москву. В вагоне темно, за окном — ночь. Я смотрю на своё отражение в стекле. Пятьдесят один год. Успешный менеджер. Хорошая квартира. Деньги. Карьера.
Но почему-то всё это кажется пустым.
Я думаю о маме. О том, как она лежала в той функциональной кровати семь лет. Ждала моих звонков, приездов. А я жил своей жизнью и считал, что пятнадцать тысяч — это моя часть заботы.
Я думаю об Оле. О том, как она потеряла лучшие годы, ухаживая за мамой. Одна. Без помощи, без благодарности. Я приехал только когда мама умерла.
Справедливость восстановлена — квартира досталась Оле. Но пустота в душе никуда не делась.
Мама не вернётся. Семь лет Оли не вернуть. И мой шанс быть настоящим сыном — тоже не вернуть.
Остались только сожаления. И урок, выученный слишком поздно.
Я достаю телефон, смотрю на экран. Последнее сообщение от мамы — трёхмесячной давности. Она так и не научилась толком печатать после инсульта, но пыталась:
"Дима когда приедешь я жду"
Я не ответил тогда. Не приехал.
Теперь поздно.
Я смотрю в темноту за окном и понимаю: можно быть справедливым, но слишком поздно. Можно отдать деньги, но не вернуть время. Можно сделать правильное — когда уже ничего не изменить.
Равнодушие к близким мстит сожалениями, которые не лечатся. Даже справедливостью.
А в вашей семье кто-то один тянет заботу о родителях? Как вы считаете — справедливо ли делить наследство поровну в такой ситуации?