Пятнадцать лет я растила Артёма одна. Когда ему стукнуло шестнадцать, бывший муж забрал его. Навсегда, как я думала.
Я помню, как стояла на пороге и смотрела, как сын спускается по лестнице с сумками. Не обернулся. Дверь внизу хлопнула — и всё. Пятнадцать лет материнства закончились одним хлопком двери.
Я не знала тогда, что через полгода Артёма ждёт открытие, которое перевернёт всё. И что самое страшное для меня испытание будет не в том, чтобы его отпустить, а в том, чтобы найти силы принять обратно.
Будильник зазвонил в шесть утра. Я открыла глаза — за окном ещё темно, морозные узоры на стекле. Батареи, как всегда, едва тёплые. Натянула халат и пошла на кухню, где мама уже колдовала над кастрюлей с овсянкой.
— Опять всю ночь в телефоне торчал, — проворчала она, не оборачиваясь. — Избаловала ты его, Людка.
Я промолчала. Налила чай в кружку с отбитой ручкой, посмотрела на закрытую дверь Артёмовой комнаты. Скоро экзамены, нужен репетитор по математике. Но на репетитора денег нет. Как нет на новые кроссовки, которые он просил уже месяц. Как нет вообще ни на что, кроме еды и коммунальных.
Я работала медсестрой в районной поликлинике. Двадцать три года в одном процедурном кабинете — уколы, капельницы, вечные жалобы пенсионеров. Зарплата смешная, но что делать. После развода я пыталась найти что-то получше, но с грудным ребёнком на руках далеко не убежишь.
Игорь ушёл, когда Артёму был год. Просто собрал вещи и сказал: "Я не готов быть отцом." Алименты платил от случая к случаю — то пришлют тысячу, то полгода тишина. Я не гонялась за ним, не судилась. Гордость не позволяла. Думала: справлюсь сама. И справлялась. Пятнадцать лет тянула всё на себе.
В тот день, когда всё началось, Артём вернулся из школы мрачнее тучи. Бросил рюкзак в прихожей, прошёл мимо меня на кухне, даже не поздоровался.
— Поешь, — я поставила перед ним тарелку с котлетами.
Он уткнулся в телефон.
— Артём, я с тобой разговариваю.
— Чего? — не поднимая глаз.
— Как дела в школе?
Он пожал плечами. Я села напротив, стала резать хлеб. Видела, что он злой, но не понимала — на что. Позже узнала: одноклассники устроили день рождения в боулинге, а Артём не пошёл. Потому что я не дала денег на подарок. У нас самих последние три дня до зарплаты оставались.
— Мам, а когда ты мне телефон новый купишь? — спросил он вдруг.
Я замерла с ножом в руке.
— Артём, у тебя телефон нормальный.
— Нормальный? — он поднял глаза, и в них было столько презрения, что я поперхнулась воздухом. — У всех айфоны, а у меня это... ведро. Все нормально живут, один я как нищий!
Слово "нищий" ударило под дых. Я отложила нож, чтобы он не видел, как у меня руки трясутся.
— Я стараюсь...
— Да знаю я, что стараешься! — он встал, схватил рюкзак. — Все стараются, а толку нет!
Ушёл к себе, хлопнул дверью. Я сидела на кухне, смотрела на остывшие котлеты. Мама вздохнула:
— Переходный возраст. Перебесится.
Но я чувствовала — дело не в возрасте. Артём стыдился меня. Стыдился нашей жизни. И я ничего не могла с этим поделать.
А в субботу всё полетело к чёртам.
Звонок в дверь. Я открыла — и обмерла.
На пороге стоял Игорь.
Я не видела его лет пять, может, больше. Он изменился — располнел, загорел, от него пахло дорогим парфюмом. На руке часы, которые стоили, наверное, как моя годовая зарплата. В руках пакет с яблочным логотипом.
— Привет, Люда, — улыбнулся он. — Я к сыну.
У меня пересохло в горле.
— Зачем?
— Как зачем? Я отец. Пора мне сыном заняться, не думаешь?
Я хотела захлопнуть дверь перед его носом, но из комнаты выскочил Артём. Увидел отца — и лицо его засветилось так, как давно уже не светилось при виде меня.
— Пап!
Игорь протянул ему пакет:
— Держи, чемпион. Новый айфон. Как обещал.
Я застыла. Когда он обещал? Они что, общались?
Артём достал коробку, взвизгнул от радости, кинулся обнимать отца. Игорь похлопал его по спине, потом перевёл взгляд на меня:
— Не волнуйся. Я теперь часто буду навещать. Пятнадцать лет прошло — хватит. Пора мне быть отцом.
Он зашёл в квартиру, как будто и не уходил никогда. Сел на диван, Артём рядом, возятся с новым телефоном, смеются. А я стояла в дверях собственной кухни и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ледяной ком.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок, слушала, как Артём в соседней комнате возится с айфоном — музыка, игры. Мама шепнула из своего угла:
— Вот допрыгалась. Он его у тебя отберёт, увидишь.
— Заткнись, мама.
Но она была права. Я это чувствовала каждой клеткой.
Через неделю Артём стал другим.
Холодным. Отстранённым. Он приходил домой, бросал рюкзак и сразу в комнату — к своему новому телефону. На ужин садился с кислой миной, ел молча.
— Вкусно? — спросила я как-то.
Он пожал плечами:
— Нормально. У папы, правда, такие котлеты не делают. Там повар готовит.
Я замерла с половником в руке.
— Ты... был у него?
— Угу. Он приглашал. У него дом огромный, бассейн даже есть. — Артём обвёл взглядом нашу убогую кухню с облупившимися обоями. — Не то что здесь.
Нож упал из моих рук, звякнул о тарелку. Артём встал и ушёл. А я стояла посреди кухни и не могла дышать.
Игорь звонил мне на следующий день. Голос мягкий, почти ласковый:
— Люда, давай по-человечески. Артём уже взрослый, пусть сам выбирает, где ему лучше. Я могу дать ему всё — учёбу, машину, будущее. Ты же хочешь ему лучшего?
— Ты пятнадцать лет где был?! — голос мой сорвался на крик. — Где был, когда он в год ночами плакал от колик? Где был, когда денег на еду не хватало? Где?!
— Прошлое не вернуть, — вздохнул Игорь. — Я исправляюсь. Подумай о сыне, а не о своей обиде.
Он бросил трубку. Я швырнула телефон об стену. Пластик треснул, но мне было плевать.
Артём проводил с отцом всё больше времени. По выходным уезжал в коттедж, возвращался с новыми гаджетами, одеждой. И каждый раз смотрел на меня так, будто я виновата в том, что мы живём в этой хрущёвке, а не в его новом райском доме.
Однажды вечером я зашла к нему в комнату. Он собирал рюкзак.
— Куда? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— К папе на выходные.
Я подошла ближе, положила руку ему на плечо:
— Артёмка, послушай меня. Отец... он не тот, за кого себя выдаёт. Он тебя использует.
Артём резко обернулся. В глазах ярость.
— Заткнись! — выплюнул он. — Ты просто завидуешь, что у него всё получилось, а ты так и осталась нищей медсестрой в этой дыре!
Меня будто ударили по лицу.
— Я... всю жизнь ради тебя...
— Никто не просил! — он схватил куртку. — Это твой выбор! Я не виноват, что ты всё про...ла!
Хлопок двери. Звук шагов по лестнице. Тишина.
Я опустилась на его кровать. Обхватила голову руками. Мама заглянула в дверь, но я замотала головой. Мне не нужны были слова. Мне нужно было просто пережить эту боль, пока она не разорвёт меня изнутри.
На работе я еле держалась. Ставила уколы на автомате, едва не промахнулась несколько раз. Коллега Тамара забрала у меня шприц:
— Люда, иди, отдохни. Ты не в себе.
В ординаторской я сидела на стуле, смотрела в стену. Тамара принесла валерьянку:
— Что случилось?
— Сын... к отцу уходит. — Голос мой был чужой, плоский. — Пятнадцать лет... и всё зря.
Тамара обняла меня за плечи:
— Вернётся. Поймёт ещё.
Я покачала головой. Не вернётся. Он меня ненавидит.
Игорь привёл Артёма домой вечером в четверг. Я открыла дверь — сын стоял на пороге, отводил глаза. За его спиной маячил бывший муж с самодовольной улыбкой.
— Люда, давай без истерик, — сказал Игорь. — Артём решил. Он переезжает ко мне. Будет жить у меня, в нормальных условиях. Ты же не против?
Я посмотрела на сына:
— Артём... это правда?
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Мам, ну пойми. Там лучше. У меня своя комната будет, компьютер нормальный. Я устал здесь...
Земля ушла из-под ног. Я схватилась за косяк.
— Хорошо, — прошептала я. — Если ты так решил.
Развернулась и пошла на кухню. Чтобы не видели, как я плачу.
Артём собирал вещи час. Я слышала, как он ходит по комнате, как шуршат пакеты. Мама сидела напротив меня за столом, гладила меня по руке. Молчала — впервые за всю жизнь.
Наконец он вышел. Две сумки в руках. Рюкзак за плечами.
— Мам, ну... я позвоню.
Я встала. Подошла. Обняла его. Он напрягся, не ответил на объятие. Я прижала его к себе, чувствовала запах его шампуня, тепло его тела.
— Я люблю тебя, — прошептала я.
— Я знаю. Пока.
Он вырвался, схватил сумки, сбежал вниз. Я вышла на лестничную площадку, смотрела, как он спускается. Не обернулся ни разу.
Дверь внизу хлопнула.
Тишина.
Первые три дня я провела в Артёмовой комнате.
Сидела на его кровати, обнимала подушку. Она пахла его одеколоном — дешёвым, который я купила ему на день рождения. На столе лежали старые тетради, на стене висели плакаты. Всё напоминало о нём.
Телефон молчал.
Я набирала его номер — сбрасывали после второго гудка. Писала в мессенджер: "Сынок, как ты? Всё в порядке?" Два серых галочки. Не читал.
На четвёртый день я поехала к дому Игоря.
Коттедж стоял в элитном посёлке за городом. Высокий забор, домофон. Я нажала кнопку, ждала. Наконец ответили — женский голос, недовольный:
— Да?
— Я мать Артёма. Можно его?
— Его нет дома.
— А когда будет?
— Не знаю. Не звоните больше.
Щелчок. Тишина.
Я стояла у ворот, смотрела на дом сквозь решётку. Горел свет в окнах, мелькали силуэты. Артём там. Внутри. В другой жизни. Без меня.
Я развернулась и пошла к остановке. Ноги ватные, в глазах всё плыло.
Дома мама варила суп. Увидела меня, вздохнула:
— Я ж говорила — избалуешь, так и будет. Ты на него всю жизнь положила, а он тебя как тряпку выбросил.
— Мам, заткнись, — я прошла мимо неё в комнату.
— Ну вот, на мать кричишь теперь. Все виноваты, кроме тебя.
Я закрыла дверь, легла на кровать лицом в подушку. Рыдала до тех пор, пока не кончились слёзы.
Через неделю я зашла в его соцсети.
Новые фото: Артём в дорогой куртке, в кафе, за рулём какой-то машины. Подписи: "Жизнь удалась", "Новый уровень". Комментарии друзей: "Красава!", "Мажор теперь!" Артём лайкал, отвечал шутками.
Ни слова обо мне. Как будто меня не существовало. Пятнадцать лет — стёрты. Просто не было.
Я закрыла страницу, швырнула телефон на кровать.
Шепнула себе:
— Я для него никто. Всё зря.
На работе Тамара спросила:
— Людк, он звонил хоть?
Я покачала головой.
— Слушай, а может, оно и к лучшему? — осторожно сказала Тамара. — Ты наконец для себя пожить сможешь. Сколько можно жертвовать?
Я уставилась на неё:
— Как это к лучшему? Он мой сын.
— Он уже взрослый. А ты... — Тамара помолчала. — Когда ты последний раз в кино ходила? Или хоть в кафе? У тебя жизни своей нет, Люда.
Я задумалась. Когда? Не помню. Никогда.
У меня был день рождения в конце ноября.
Я не праздновала. Сидела дома, смотрела телевизор. Ждала хотя бы смс от Артёма.
Телефон молчал.
Вечером позвонил Игорь:
— Люда, насчёт алиментов. Артём теперь со мной живёт, так что я платить не буду. Сама понимаешь.
У меня похолодело внутри:
— То есть ты его забрал, чтобы алименты не платить?
Игорь усмехнулся:
— Не только. Но это тоже плюс. Давай без обид, мы же взрослые люди.
Бросил трубку.
Я сидела в темноте с телефоном в руках. И вдруг поняла: всё было ради денег. Игорь забрал Артёма не из любви. Из экономии.
И мой сын этого не видит.
Прошло полгода.
Я стояла перед зеркалом и смотрела на незнакомку.
Короткая стрижка вместо вечного хвоста. Покрасилась — закрасила седину. Новое платье, которое купила себе впервые за пять лет. Накрасилась.
— О, как разоделась! — мама выглянула из кухни. — Куда это ты?
— На танцы. Записалась на курсы.
— В твоём-то возрасте?
Я усмехнулась:
— Мне сорок восемь, мам. Не восемьдесят.
Вышла из дома с лёгкостью, которой не было давно.
Тамара была права. Пора было начать жить для себя.
Боль никуда не делась. Она была — тупая, ноющая, где-то в груди. Каждый день я думала об Артёме. Но я перестала растворяться в этой боли. Я научилась жить рядом с ней.
А Артём в это время сидел в своей шикарной комнате в доме Игоря и понимал, что ему скучно.
Отец всегда на работе. Наталья, его жена, игнорирует, иногда бросает раздражённые взгляды. Друзей здесь нет — посёлок за городом, никого рядом. Айфон и компьютер уже не радуют.
Он вспоминал мать. Как она всегда была рядом. Как кормила, волновалась, проверяла уроки. Как обнимала, когда ему было плохо.
Стыдно было. Очень стыдно. Но гордость не давала позвонить.
"Потом, — думал он. — Потом обязательно."
И вот однажды он искал зарядку в кабинете отца.
Открыл ящик стола — папки с документами. Одна с его именем. Любопытство взяло верх.
Артём достал папку, стал листать.
Заявление на налоговый вычет как единственного родителя, содержащего несовершеннолетнего ребёнка. Справка о том, что Артём Комаров проживает с отцом по адресу... Ещё один документ — план регистрации ООО на имя Артёма Игоревича Комарова с момента достижения совершеннолетия. Карандашом приписка: "Для оптимизации налогов. Потом закрыть."
Артём перечитал. Ещё раз. Руки задрожали.
Он был нужен отцу не как сын.
Как инструмент для экономии денег.
Он ворвался в гостиную. Игорь с Натальей смотрели телевизор.
— Пап, это что?! — Артём швырнул папку на стол.
Игорь нахмурился:
— Ты чего роешься в моих вещах?
— Ты меня забрал, чтобы налоги не платить?!
Игорь вздохнул:
— Артём, не драматизируй. Я тебе дал всё — дом, учёбу, компьютер...
— Ты врал про маму! — голос Артёма сорвался. — Говорил, она виновата в разводе! А сам алименты не платил! Ты меня использовал!
Игорь встал. Голос стал жёстким:
— Хватит истерить. Вырастешь — поймёшь. Все так делают. Это бизнес.
— Я не бизнес! Я твой сын!
— Сын, который хотел красивой жизни, — холодно сказал Игорь. — Я дал тебе её. Теперь не ной.
Артём отступил. Смотрел на отца и не узнавал. Вернее, впервые узнавал — настоящего.
— Я ухожу.
Игорь усмехнулся:
— Куда? К маме? Думаешь, она тебя примет после того, что ты ей наговорил?
Артём развернулся и вышел.
На улице было холодно. Февраль, ветер, снег. Артём стоял у ворот посёлка, дрожал — от холода или от ужаса, сам не понимал.
Достал телефон. Набрал номер матери.
Долгие гудки. Наконец:
— Алло?
Голос Людмилы настороженный.
— Мам... — у Артёма сорвалось. — Прости меня. Я всё понял. Пап... он меня использовал. Я был таким идиотом...
Он зарыдал в трубку. Не мог остановиться.
Людмила молчала. Сердце её сжималось, разрывалось. Она хотела сказать: "Приезжай, всё прощу, всё забуду." Но слова застряли в горле.
Слишком больно. Слишком глубоко он ранил.
— Мам, пожалуйста... — всхлипывал Артём.
— Артём, — голос её дрожал. — Мне нужно время. Я не могу сейчас. Я... мне нужно подумать.
— Мам...
— Приходи послезавтра. На нашу площадку во дворе. Поговорим.
Она бросила трубку. Стояла посреди комнаты, дышала тяжело. Слёзы текли по щекам.
Мама заглянула в дверь:
— Это он?
Людмила кивнула.
— Что будешь делать?
— Не знаю, — прошептала Людмила. — Не знаю.
Два дня она не находила себе места. Металась по квартире, не спала. Думала. Вспоминала. Злилась. Плакала.
И наконец поняла: она должна его увидеть.
Не ради него. Ради себя.
Детская площадка была пустой. Февраль, холодно, дети не гуляют. Людмила сидела на скамейке под голым тополем. Качели тихо скрипели на ветру.
Здесь она учила Артёма ходить. Здесь он бежал к ней с криком "Мама!" и падал в её объятия. Здесь они сидели летними вечерами, ели мороженое, которое она с трудом наскребала на мелочь.
Шаги. Людмила подняла голову.
Артём шёл через двор. Сутулился, руки в карманах куртки. Худой, бледный. Потерянный.
Он сел рядом на скамейку. Молчал. Не смотрел на неё.
Людмила смотрела на качели.
— Прости меня, — наконец выдавил Артём. — Я был слепым. Ты... ты всегда была рядом. Кормила, одевала, лечила. А я...
Голос сломался. Он зажал рот ладонью, чтобы не зареветь.
Людмила оборачивается. Видит слёзы на его щеках. Вытирает их ладонью — как когда-то, когда он был маленьким.
— Я люблю тебя, — говорит она тихо. — Всегда любила. И люблю.
Артём всхлипывает:
— Я тоже... я тоже люблю тебя, мам.
Людмила обнимает его. Прижимает к себе. Чувствует, как он дрожит.
Но она говорит:
— Но я больше не буду жить только ради тебя.
Артём поднимает голову, смотрит на неё непонимающе.
— Ты взрослый, — продолжает Людмила. — Твоя жизнь — твоя. Ты будешь совершать ошибки, делать выборы. И я не могу за тебя жить. Не должна.
— Я понял, — шепчет Артём. — Я всё понял, мам. Можно... можно я вернусь? Домой?
Людмила молчит. Смотрит на него. Видит мальчика, которого растила пятнадцать лет. И видит человека, который сделал ей больно.
И понимает: она может простить. Не забыть. Но простить.
— Да, — говорит она наконец. — Можешь.
Артём обнимает её, зарывается лицом в её плечо. Плачет — по-настоящему, навзрыд.
Людмила гладит его по голове. Смотрит на серое февральское небо.
Думает: "Жертвовать собой — не значит любить правильно. Настоящая любовь учит границам."
Они сидят на скамейке под старым тополем. Мать и сын. Которые прошли через боль. И стали другими.
Не такими, как раньше. Но, может быть, лучше.
Жертвовать собой ради детей — не значит любить их правильно. Настоящая любовь учит границам, а не растворению в другом человеке.