Серёга позвонил неожиданно, после долгих месяцев молчания. За окном стояла та осень, что давит на плечи сырым, ледяным грузом, лишая мир красок и надежды.
— Заглянешь как-нибудь? — спросил друг без предисловий и обычных шуток.
— Загляну? Мягко сказано, учитывая, в какую глухомань ты сбежал, — рассмеялся я в ответ. — Но если баньку обещаешь, готов махнуть к тебе хоть на край света. Ты же не против?
— Не против, — ответил Серёга, и в его голосе не было ни улыбки, ни тепла.
Сквозь слова пробивалась какая-то сдавленная озабоченность. На него это было не похоже, но расспрашивать по телефону я не стал. Разберёмся при встрече.
В конце недели, закупившись съестным и выпивкой, я выехал за город.
Серёга несколько лет назад променял городскую суету на тишину и простор — обрёл свой «Захауст», как я в шутку называл небольшой посёлок, где он приобрёл добротный дом с мастерской. Когда я заглушил мотор у его калитки, было уже темно. К стеклу автомобиля прилипла сырая пелена октябрьского вечера. Окна дома светились уютно, но сам Серёга, вопреки обыкновению, не вышел встречать, хотя штора у окна дёрнулась, будто кто-то следил изнутри. Но я не гордый. Сам открыл ворота, завёл машину во двор и направился к крыльцу.
Дверь открылась не сразу. Я слышал за нею неторопливые шаги, затем — паузу, будто человек затаился, прислушиваясь.
— Открывай уже, — сказал я.
— Заело? — щёлкнул замок.
Серёга приоткрыл створку и встретил меня тревожным, изучающим взглядом.
— Чего ты? — удивился я.
— Никого на улице не видел? — спросил он, оглядываясь и пропуская меня внутрь.
— Нет, погода отвратительная, кроме мрака — ничего. Кого я там должен был разглядеть?
Серёга на мгновение замер, словно взвешивая что-то в уме, потом выдохнул:
— А чёрную собаку возле дома не заметил? Её не было?
— Ты что, собаку завёл?
— Ну, типа того, — буркнул друг. — Давай лучше пивка откроем. Ты же купил.
— Как же, только я его в машине оставил. Думал, в бане по бутылочке распить.
Серёга вздохнул:
— Да я баню ещё не топил. Думал, вместе растопим. Она быстро протопится.
Я посмотрел на него с недоумением. Он вёл себя непривычно, даже странно — не похоже на себя самого. Говорил намёками, туманно. Ясно было, что что-то случилось, но рассказывать он явно не хотел.
Я сходил к машине за пивом, мы разлили его по бокалам, сделали первые глотки под мрачное, сосредоточенное молчание Серёги. Он задумчиво смотрел в ночную черноту за окном, а потом вдруг спросил: «Помнишь, как мы тот клад нашли? Зря мы к нему сунулись, Юра. Кажется, очень зря».
В Устимовку Серёга попал случайно — вызвали к заказчику, которому нужны были кованые решётки и перила. Он провёл у него неделю, рисовал эскизы, сдружился с местными. А на следующий год мы уже приехали туда вместе — отдохнуть, походить по лесам, пострелять с дедом Митей из его старого ружья.
От него-то мы и услышали про проклятый клад, как-то вечером, после бани, за стаканчиком самодельной наливочки.
— Хороши у нас леса, — хвастался дед Митя, разгорячённый после пары стопок. — Только в одном месте водятся, там, где помещик усть-инский клад зарыл, да стражу к нему приставил. Страшное место, скажу я вам, ребятки. Если к ночи туда забрести, такого страха натерпишься… Иные оттуда и вовсе без ума возвращаются — седые и не свои. Я и сам однажды заплутал, да к вечеру к развалинам усадьбы вышел. Бродил, бродил, пока смеркаться не начало. Вот тогда-то я и услышал собаку.
— Баскервилей, что ли? — усмехнулся Серёга.
— Чего там баскервилей! — махнул рукой старик. — Помещик клад свой заговорил, чтоб взять его было нельзя, и стража приставил. Знаете, как раньше-то делали? Закопают сокровище в глухом месте, а чтоб не совался никто — приносят кого в жертву. Разбойники и человека, не задумываясь, убьют да зароют рядом, чтобы душа его, без молитвы и обряда похороненная, скиталась возле своей могилы да клад охраняла. А помещик, значит, собаку свою охотничью рядом похоронил. Вот она в ночи там и воет. Да, страшно так, ребятки… Аж сердце заходится. Я сам слыхал, пока блуждал возле усадьбы. Думал, всё, конец пришёл. Задерёт меня она. Но Бог миловал. И молитва спасла — вывела меня из леса к деревне. Вот вы вроде завтра по грибы собрались, потому осторожней ходите, чтобы в гиблое место ни за что не угодить.
Утром, в день перед отъездом, мы с Серёгой отправились в лес. Оставили машину на опушке, взяли у деда плетёные корзины и углубились в чащу.
— Грибов у вас — уйма! — напутствовал нас дед Митя. — За час по корзине наберёте. А за день можно и грузовик наполнить.
Не знаю насчёт грузовика, но корзины наши наполнились довольно быстро — часа за три. Поздно мы вернулись к машине, пересыпали наш урожай в багажник и снова двинули в лес. Никто из нас толком не знал, что делать потом с такой прорвой грибов, но охотничий азарт был сильнее здравого смысла.
И вот, во время второго захода, мы с Серёгой вышли к развалинам в лесу.
— Это что, та самая усадьба, про которую дед рассказывал? — спросил я.
— Похоже, — пожал плечами мой друг. — Давай лучше передохнём и перекусим, а потом — к машине.
Мы подошли к поваленному дубу — огромному, двухсотлетнему великану, скинули рюкзаки и устроились перекусить.
— Я, если честно, немного запутался, куда идти, — признался я, с аппетитом уплетая завтрак из картошки в мундире, огурца и хлеба с салом, что заботливо собрал нам дед Митя. — Ты-то хоть помнишь, как мы сюда, в это гиблое место, забрели?
— Выберемся, — ответил Серёга, но без особой уверенности.
Утолив голод, мы заинтересовались остатками усадьбы. Правда, рухнувший дуб почти скрыл их под своей мощной кроной.
— Да, тут без заклятия клад не найдёшь, — сказал я, пробираясь вдоль гигантского ствола к вывернутым корням.
Серёга приник к образовавшейся под корнями яме, внимательно что-то разглядывая. Потом подобрал с земли сухую ветку и выкатил из провала какой-то предмет, который я сперва принял за крупный булыжник, и лишь приглядевшись, понял, что это череп животного. А мой друг тем временем встал на колени и нырнул под корни, явно что-то заметив, и вскоре вытащил глиняный горшок, который тут же рассыпался у него в руках. Оттуда высыпалась труха да горсть кругляшей, покрытых зелёной коррозией.
— Ого, — склонился я над находкой. — Это ещё что?
— Видимо, помещичий клад, — усмехнулся Сергей, поднимаясь с колен и отряхивая руки. — Вон и останки охотничьей собаки. Тут, видать, негусто помещик спрятал. Скорее всего, в горшке лежали ассигнации да немного монет. Их, конечно, можно попробовать восстановить, отреставрировать и сбыть коллекционерам.
— Может, там ещё что-то есть? — предположил я.
— Возможно, — пожал плечами Серёга, но копать дальше не стал.
Он подобрал с земли несколько наиболее сохранившихся монет и сунул их в карман куртки.
Солнце уже клонилось к закату. Мы собрались в обратный путь, но буквально через полчаса снова вышли к развалинам. К тому моменту солнце скрылось в облаках, лес резко помрачнел и притих. Спустя ещё час мы опять оказались у проклятой усадьбы, и стало ясно — мы ходим кругами. Настроение испарилось. Серёга хмурился, бормоча что-то под нос.
— Да не может быть! Не могли мы так далеко от деревни уйти. Эта усадьба должна быть где-то рядом…
Окрестности Устиновки погружались в вечернюю густоту, в преддверии ночи. Именно в этой самой глуши, среди трёх могучих сосен, нам предстояло ждать. Измученные долгим и, казалось, бесцельным блужданием, мы вновь опустились на поваленный дубовый ствол, чтобы перевести дух и собрать растрепанные мысли воедино. «Телефон с собой?» — спросил Серёга. Вопрос застал меня врасплох, заставив встрепенуться. «Столько кружим по этому лесу, и ни одному из нас не пришло в голову воспользоваться навигацией». Что ж, крепко мы сели в лужу, ничего не скажешь.
Я запустил руку в боковой карман рюкзака и извлёк мобильный. Однако короткая вспышка надежды угасла почти мгновенно. «Нет сети», — сдавленно сообщил я товарищу. «Дело — дрянь», — подвёл он безрадостный итог. «Что будем предпринимать?» «Попробуем снова идти на выход, но теперь будем делать засечки на деревьях, чтобы не ходить по замкнутому кругу?» — выдал я единственное, что представилось разуму.
Серёга в безмолвии кивнул. Хмурое, насупленное небо внезапно разорвалось мелкой, колючей изморосью. Мы натянули капюшоны и поднялись, готовясь снова в путь. И тут из самой чащи, будто из преисподней, донёсся хриплый, надрывный вой. Он взвился пронзительной, леденящей душу высокой нотой. Звук пронизывал до самых костей, леденил кровь, пробуждая в жилах тревожную дрожь.
Мы замерли на месте, испуганно переглянувшись. «Волки?» — выдохнул я. «Возможно. Будь начеку». Словно в подтверждение его слов, чаща снова огласилась воем, который взметнулся до неистовой высоты, а затем снова низринулся в рычащий рокот. Мы ускорили шаг, углубляясь в лесную чащу, методично оставляя зарубки на стволах. Мелкий дождь к тому времени усилился, превратившись в настоящий ливень.
Капли таинственно шептались в листве крон, вторили торопливому шороху наших шагов. Внезапно Сергей замедлил ход, потом и вовсе застыл, слегка склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то незримому.
— Слышишь? — прошептал он мне. — Кто-то идёт следом.
Я напряг слух и различил чёткую, быструю рысь какого-то зверя. Опасливо озираясь по сторонам, я пытался разглядеть его среди густых зарослей.
— Что будем делать? — спросил я у друга.
— Идём дальше. Впереди, кажется, просвет — похоже, мы всё же выходим из леса на дорогу. Не думаю, что волк осмелится напасть. Судя по звуку, он один, а нас двое. На двоих сразу не рискнёт.
Ускорив шаг, мы действительно вскоре вырвались из леса и оказались, как ни странно, буквально в нескольких десятках шагов от нашей оставленной машины.
Не теряя ни мгновения, мы добежали до неё, ввалились внутрь и лишь тогда почувствовали призрачное ощущение безопасности. Неспешные летние сумерки выползали из-за лесного массива, окутывая мир мягкой, сизой дымкой. И снова из чащи донёсся тот же леденящий душу вой. Он перешёл в низкое, угрожающее рычание и смолк.
Серёга задумчиво постучал пальцами по рулю и неожиданно предложил:
— А может, махнём в город прямо сейчас? Заедем к деду на минутку, попрощаемся — и в путь?
— Сейчас? Ночью? — усомнился я.
— А что? Всего несколько часов — и мы будем в своих кроватях.
Я взглянул на сгущающуюся тьму леса, черневшую перед нами, и понял, как нестерпимо хочу домой.
Баню мы в тот вечер так и не истопили. Просидели на кухне до глубокой ночи, потягивали пиво, вспоминая ту самую, давнюю поездку в Устиновку. Серёга то и дело поглядывал в окно, будто ожидая кого-то.
Но снаружи висела сырая, беспросветная осенняя ночь. Она приникала к стёклам, дышала влажным холодом. Свет уличного фонаря отбрасывал таинственные, скользящие блики на мокрые кроны и лужи.
— Только не сочти меня за придурка, — произнёс Серёга, глядя мне прямо в глаза. — Но мне кажется, что пёс, стерегущий клад, — вовсе не выдумка. Это он преследовал нас тогда в лесу, потому что мы ненароком потревожили то место.
— Прости, друг, но это бред. Или ты решил надо мной подшутить?
— Мне не до шуток, честное слово. — Серёга криво усмехнулся. — С тех самых пор, как мы вернулись оттуда, меня преследует этот зверь. Сначала не придал значения — мало ли собак по деревне бегает. Но этот… он постоянно сидит у моей калитки, под фонарём. Сидит и смотрит на окна, будто караулит. А по ночам иногда слышен вой… тот самый, из лесу.
Я внимательно вглядывался в лицо друга, надеясь уловить тень улыбки или иронии, но он был серьёзен. На его усталых чертах лежала печать глубокой, нешуточной тревоги.
— Да мы и клада-то никакого не нашли, — возразил я. — С чего бы ему нас преследовать? Бессмыслица какая-то.
Серёга вдруг вздрогнул, резко дёрнул кухонную занавеску, отгораживаясь от тёмного прямоугольника окна, и предложил идти спать. Спорить я не стал. Усталость давно уже брала своё, голова тяжелела, а веки неумолимо слипались.
Непроницаемая, беспросветная ночь сжала дом в плотное кольцо. Ветер гулял по саду, норовил пролезть в щели, вздыхал у порога и, потерпев неудачу, отступал.
Огромная собака, чернее самой тёмной ночи, бесшумно обегала спящий дом. Её глаза пылали холодным, неземным огнём. Зверь подбегал вплотную, привставал на задние лапы, заглядывая в тёмные окна, обнюхивал порог и крыльцо, и снова пускался в свой бесконечный круг.
Он словно искал лазейку, возможность проникнуть внутрь. Твёрдые, мощные когти поскрипывали по каменной дорожке, царапали дерево рам и дверей — тщетно. Дом стоял, неприступная крепость. И тогда пёс задрал тяжёлую, могучую голову и завыл. Звук набирал высоту, тоскливую и пронзительную, от которой ныло сердце, а затем обрушивался в низкое, надсадное рычание, в котором слышались ноты сдавленной ярости.
Я вздрогнул и открыл глаза, на мгновение потерявшись, не понимая, где нахожусь. Надо мной висел чужой, грубоватый деревянный потолок. В окно лезла косматая тень от яблони, раскачивающейся на ветру. В ушах ещё звенело эхо тяжёлого, похмельного сна. Сердце колотилось где-то в горле. Я встал с кровати, с досадой откинув одеяло, и на ощупь, по памяти, побрёл в туалет, мысленно поблагодарив друга за смекалку и городские удобства внутри деревенского дома, а потом поплёлся на кухню. Пересохший рот настойчиво требовал влаги.
Я замер на пороге, слегка испугавшись, увидев у окна сгорбленную тень. «Тоже не спится?» — спросил Серёга.
Рядом с ним вспыхнул крошечный алый огонёк, окрасив темноту тревожным мерцанием.
— Решил покурить, — проговорил он вполголоса. — Думал, уже совсем завязал, а нет…
Вслед за этим, не включая света, я пробрался на кухню, налил в чашку воды из чайника и залпом выпил, пытаясь заглушить подступивший ком к горлу. И тут же ночную тишину пронзил вой — тот самый, что звучал в моём смутном сне. Он взмыл ввысь, тоскливый и пронзительный, а затем обрушился вниз, переходя в низкое, грозное рычание.
По спине побежали ледяные мурашки, кожа на руках покрылась пупырышками.
— Жутковато, а? — спросил мой друг, и в его голосе слышалась усталая обречённость. — Вот так она и воет по ночам. Чувствую себя, чёрт возьми, как тот самый сэр Генри в Баскервиль-холле. Может, перебраться из этой деревянной глуши в город? Или ружьишко прикупить — да пристрелить эту псину.
— Мысль насчёт ружья — здравая, — мрачно согласился Серёга. — Стоит обдумать.
Так мы и просидели с ним до самого рассвета на кухне, разговаривая о разном и о главном, пока ночная тьма не начала медленно таять, уступая место хмурым, свинцовым осенним сумеркам.
Выходные пролетели незаметно, и я вновь вернулся в город. Время от времени мы с Серёгой перезванивались, и в этих разговорах сквозь обыденность всё явственнее проступала тень его тревоги. Он всерьёз озаботился покупкой оружия и даже начал собирать документы для охотничьего билета.
Октябрь плавно перетек в сырой ноябрь, землю укрыло первым снегом, а вскоре ударили и настоящие вьюги. В наших телефонных беседах собака больше не упоминалась, и я понемногу начал успокаиваться, полагая, что всё улеглось, что то было просто дурное недоразумение.
Но в декабре случилось непоправимое. Мой друг трагически погиб прямо у порога своего дома — его растерзало какое-то крупное, свирепое животное. Он даже успел выстрелить из того самого ружья, но, видимо, промахнулся — и зверь настиг его.
Не передать словами, какая пустота и ледяной ужас навалились на меня тогда. Мысли безостановочно возвращались к нашей последней встрече: к его рассказам о собаке, к той щемящей, неподдельной тревоге в его глазах. Эти воспоминания терзали меня днём и не отпускали ночью, оборачиваясь кошмарами, один мрачнее другого.
Пока однажды я не проснулся от собственного стучащего сердца, весь в холодном поту — и услышал. Тот самый жуткий, протяжный вой, разрезающий ночь. Я долго лежал, не смея пошевельнуться, прислушиваясь к стуку крови в висках и пытаясь понять: это вой снова прорвался в мой сон или же реальный звук ворвался в полусонное сознание? Тьма вокруг казалась плотной, тяжёлой, она давила на грудь, затрудняя дыхание.
Я поднялся и, надеясь хотя бы глотком воды унять подступившую панику, побрёл на кухню. И тут я увидел Её. Огромная, косматая, чёрная как сама ночь тень сидела под уличным фонарём на краю детской площадки. Задрав морду к небу, она будто бы смотрела прямо в моё окно — её глаза сверкали в темноте холодным, неземным, зловещим блеском. С тех пор она приходит почти каждую ночь, и её потусторонний, леденящий душу лай разрывает мои сны.
И сколько я ни пытаюсь убедить себя, что это просто большая бездомная собака, случайно прибившаяся к нашему двору, — не получается. Глубоко внутри поселился неумолимый, всепоглощающий страх. Страх того, что рано или поздно этот зверь выследит и меня, как выследил моего друга.
#мистика #страшнаяистория #хоррор #проклятие #клад #легенда #реальнаяистория #озвучка #историясозвучкой #ужасы #истории #рассказы #животные