Дверь хлопнула так, что по стенам подъезда прошла дрожь. Я всё ещё слышал её голос, будто она стояла не по ту сторону двери, а прямо у меня за спиной:
— Иди туда, где деньги на машину потратил! А мой холодильник для тебя закрыт! — отрезала жена, выставляя меня за порог.
Я опустился на холодную ступеньку. Подъезд пах сырым бетоном, кошачьим кормом и чьей‑то вчерашней жареной рыбой. В руках — мятая сумка с парой рубашек, брюк и носков. Смешно: тридцать с лишним лет жизни, а сейчас я умещаюсь в старую хозяйственную сумку с выцветшими ромашками.
За дверью поскрипывает наш линолеум, слегка звенит посуда, глухо урчит холодильник — тот самый, к которому мне теперь, по её словам, пути нет. Я закрыл глаза и будто снова увидел нашу кухню.
Наша кухня всегда была сердцем квартиры. Маленький стол у окна, покрытый клеёнкой с лимонами. Стулья, один всё время покачивался. Под окном — старый радиатор, зимой от него шёл сухой железный запах. На подоконнике — луковицы в банке, Лена каждый год их ставила: говорит, зелёный лук — это настроение. У плиты — она, в застиранном, но всегда глаженом халате, волосы собраны шпилькой. Пахнет жареной картошкой, луком и чуть‑чуть — её любимыми духами, которые уже давно закончились, но флакон она так и не выкинула, иногда нюхает, как память.
Мы долго шли к этой мечте — машине. Не какой‑нибудь новой, блестящей, а обычной, подержанной, но своей. Лена всё записывала в толстую тетрадь в клетку: «за этот месяц отложили столько‑то», «ещё немного — и хватит на предоплату». Я после работы брал подработки: разгружал фуры на складе, чинил розетки соседям, вытаскивал из подвалов старые шкафы. Возвращался поздно, плечи ломило, пальцы были в мелких царапинах, но внутри жило тёплое чувство: скоро у нас будет машина, я смогу в выходные увезти Лену на озеро, а не трястись в набитом автобусе.
И тут появилась Марина.
Смешно, как всё начинается. Обычный рабочий день. Отдел гудит, компьютеры шуршат, кто‑то печатает так быстро, что клавиши трещат, как кузнечики. Марина пришла к нам временно, на замену. Высокие каблуки постукивают по коридору, глаза смеются, слова льются легко, как будто она весь мир знает. От неё пахло дорогим кремом и чем‑то цитрусовым, резким, непривычным после нашего лукового подоконника.
Она умела слушать. Или делала вид. «Ты такой ответственный», «ты явно больше заслуживаешь», «с твоим умом сидеть тут — смешно». Я долго не слышал про себя ничего подобного. Дома — «вынеси мусор», «прибей полку», «посмотри, опять кран подтекает». Лена говорила по делу, по необходимости, без этих сладких слов, которыми Марина кормила меня, как ребёнка конфетами.
Сначала всё ограничивалось разговорами после работы: она могла попросить помочь с отчётом, проводила до остановки, смеялась над моими историями. Потом как‑то само собой оказалось, что я заплатил за неё в кафе — «ну что ты, у меня с собой почти нет, потом верну» — и не дождался этого «потом». Ничего, мелочь. Потом её «мелочей» стало больше: новая блузка по скидке, «срочно нужно оплатить кружок сына», «у меня такая тяжёлая жизнь, я одна, никто не помогает».
Я не почувствовал, как моя ладонь сама потянулась к нашей коробке с накоплениями. Сначала взял «немного, всё равно скоро получка». Лена тогда пересчитывала деньги, и я видел, как она аккуратно раскладывает купюры по конвертам. На конвертах её чёткий, ровный почерк: «машина», «коммунальные платежи», «непредвиденное». Я украл из конверта с будущей машиной. Слово «украл» тогда даже в голову не пришло, я сказал себе: «одолжил».
Но руки, привыкшие брать, уже не хотели останавливаться. Марина всё чаще смотрела на меня снизу вверх, эти глаза говорили: «ты спаситель, ты мужчина, без тебя я пропаду». А дома Лена снова сидела над тетрадью, складывала, записывала, иногда вздыхала: «Ещё немного, и хватит. Главное — не сорваться».
Я сорвался за нас обоих.
В тот день Лена позвонила мне на работу. Голос был странно ровным, даже слишком.
— Вечером приди пораньше. Нам надо поговорить.
Я шёл домой с тяжестью в груди. Во дворе уже пахло мокрым снегом и чужими ужинами. Наш подъезд, как всегда, встречал тусклой лампочкой под потолком и пятнами на стенах. Я поднялся, переступая через кошку соседки, та недовольно мяукнула.
Лена сидела на кухне. На плите тихо кипела кастрюля, пахло супом. На столе, рядом с тарелками, лежала наша тетрадь и распечатка движения по счёту. Лена подняла на меня глаза — сухие, без слёз, только уголки рта дрожали.
— Садись, — сказала она.
Я сел. Стул подо мной скрипнул, как будто тоже протестуя.
— Скажи мне, — она положила ладонь на тетрадь, — куда делись деньги?
Я открыл рот, но слова застряли. На распечатке чёрным по белому — переводы Марине. День за днём, месяц за месяцем. Суммы, которые я сам себе объяснял как «несущественные», сложились в огромную дыру.
— Мы же копили, — тихо продолжала Лена. — Помнишь, как ты говорил: «Лен, ещё немного, и зимой поедем к твоей сестре на машине, не будем мерзнуть на остановках». Я верила каждому слову. Я даже пальто себе новое не купила, шью старое, чтобы только в конверт отложить. А ты…
Она не договорила. На секунду закрыла глаза, вдохнула. От супа шёл пар, пахло лавровым листом и морковью, а у меня во рту пересохло.
— Кто такая Марина? — спросила она, не открывая глаз.
Я вздрогнул.
— Коллега… — пробормотал я. — У неё трудности, я просто помогал, ничего такого…
— Ничего такого, — повторила она глухо. — Это когда ты у друга перчатки забыл. А когда муж тайком вытаскивает из коробки деньги, которые жена складывает по купюре, отказывая себе во всём, и несёт их чужой женщине — это уже другое.
Она открыла глаза. В них не было ни крика, ни истерики. Только огромная, вязкая усталость.
— Ты хоть понимаешь, — продолжала она, — сколько ты вынул? На машину нам уже не хватает. Все эти годы… — она провела пальцем по строчкам тетради, — это всё оказалось… пустотой.
Я пытался что‑то сказать. Хотел рассказать, как мне было важно почувствовать себя нужным, сильным, щедрым. Как Марина смотрела на меня, как будто я мог свернуть горы. Но каждая фраза звучала в голове жалко и грязно по сравнению с тем, как Лена сушила на батарее свои старые варежки и говорила: «Ничего, ещё зиму проходят».
— Я… верну, — выдавил я. — Я найду способ, подработаю, всё верну…
— Не надо, — резко сказала она. — Мне не нужны твои подвиги. Мне нужен был муж, который не выносит последние деньги из дома. Который хотя бы меня ставит на первое место, а не чьи‑то ухмылки на работе.
Она встала. Стул скрипнул так же жалобно, как мой внутри голос. Лена подошла к холодильнику, открыла его. Холодный воздух с запахом колбасы, тушёной капусты и вчерашних котлет ударил мне в лицо, хотя я сидел далеко. Она посмотрела внутрь, потом медленно закрыла дверцу, будто ставила точку.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она. — Что ты мог мне сказать честно. Мог прийти и сказать: «Лен, я устал быть никем, мне нужно почувствовать себя кем‑то». Мы бы как‑нибудь разобрались. Вместе. А ты выбрал врать.
Она прошла в комнату, вернулась уже с сумкой в руках — той самой старой хозяйственной, в которую сейчас сложены мои вещи.
— Собирайся, — тихо произнесла она. — Я не выгоняю тебя на улицу навсегда. Я выгоняю тебя из нашей жизни, в которой ты сам не захотел быть честным.
Я поднялся, ноги были ватные. Сунул в сумку рубашки, пару брюк, зубную щётку. Каждое движение почему‑то казалось несмешным спектаклем. В коридоре пахло нашими тапочками, старым ковром, её шампунем — всё это вдруг стало не моим.
У двери она остановилась напротив меня. В руках хозяйственная сумка, на лице — странная смесь боли и решимости.
— Иди туда, где деньги на машину потратил! А мой холодильник для тебя закрыт! — отрезала жена, выставляя меня за порог.
И захлопнула дверь.
На лестничной клетке было тихо. Только за стеной кто‑то включил воду, сверху хлопнула форточка, тонко завыл ветер. Я сидел, прислонившись к шершавой стене, и слушал, как за закрытой дверью гудит наш холодильник — теперь действительно не мой.
Я думал о том, что предал не только её. Я предал наши утренние каши на этой крошечной кухне, наши разговоры перед сном, её тетрадь в клетку с аккуратными цифрами и мечту о старенькой машине, в которой мы бы, может быть, когда‑нибудь спорили из‑за дороги и смеялись над чьими‑то домами по обочине.
Я променял всё это на чужие комплименты и блеск, который осыпался первой же ночью, как дешёвая мишура. И самое страшное было в том, что холодильник, о котором она сказала, — закрыт не только в прямом смысле. Закрылся весь наш дом. А ключ от него оказался в моих собственных руках, когда я полез в тот самый конверт.
Я провёл ладонью по ступени, чувствуя под пальцами шероховатый бетон, и впервые за долгое время честно признался: всё, что случилось, я сделал сам. И если когда‑нибудь я снова войду в ту кухню и услышу, как гудит холодильник и кипит кастрюля с супом, это будет не потому, что я кого‑то уговорил, а потому, что сумел стать тем, кем должен был быть изначально — мужем, а не временным спасителем в чужих глазах. Только вот поверит ли она в это ещё раз — я не знал.