Предыдущая часть:
Нотариус уже занёс над бумагами дорогую перьевую ручку, собираясь поставить печать, как вдруг дверь палаты с силой распахнулась, и на пороге вырос Михаил. За его спиной маячили двое крепких мужчин в чёрных костюмах, с ничего не выражающими лицами профессиональных телохранителей.
— А ну-ка постойте, — произнёс он негромко, но так, что нотариус поперхнулся и выронил ручку.
— Миша, — Светлана резко выпрямилась, и её глаза сузились, как у змеи, готовящейся к броску. — Да как ты смеешь врываться сюда без спросу? Я его законная жена, я имею право решать вопросы с супругом наедине.
— Ты имеешь право хранить молчание, — отрезал Михаил, и в его голосе зазвенел лёд. — Пока Николай Сергеевич не признан судом недееспособным, никакого опекунства не существует. А я, как его многолетний деловой партнёр и доверенное лицо, беру на себя ответственность за его здоровье и безопасность.
Он повернулся к охранникам и коротко кивнул:
— Проводите гостей. И с этого момента у дверей палаты будет круглосуточный пост. Никого без моего личного разрешения не впускать. Ни жену, ни сына, ни тёщу, ни свата. Никого.
Светлана взвизгнула что‑то нечленораздельное, но охрана уже мягко, но настойчиво вытесняла её вместе с растерянным нотариусом в коридор. Ещё несколько минут оттуда доносились возмущённые, срывающиеся на фальцет возгласы, но вскоре всё стихло.
Михаил остался один у постели друга. Он сел на стул, придвинул его поближе и осторожно, бережно взял холодную, неподвижную ладонь Николая в свои руки.
— Держись, — тихо сказал он, глядя ему в глаза. — Я здесь. Я с тобой. И я тебя не предам.
Позже, в коридоре, он столкнулся с Натальей. Она пришла в больницу, не в силах усидеть дома, не узнав, как чувствует себя пациент, за жизнь которого она боролась вчера, словно за свою собственную. Михаил сразу заметил, что женщина чем‑то сильно подавлена, её лицо осунулось, под глазами залегли тени.
— Что случилось? — спросил он прямо. — Выглядите так, будто не спали всю ночь.
— Меня отправили в бессрочный отпуск без содержания, — призналась Наталья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Светлана Борисовна постаралась. У неё, оказывается, большие связи.
Михаил досадливо покачал головой, и в этом жесте сквозило искреннее, почти детское раздражение:
— Глупость какая. Такими специалистами разбрасываться.
Он помолчал, глядя куда‑то в стену, а потом заговорил тише, доверительнее:
— Знаешь, я ведь тоже когда‑то был никому не нужен. Сирота, интернат, драки, вечный голод и впереди — только два пути: либо спиться, либо сесть. Я уже и не надеялся, что из этой ямы можно выбраться. А потом приехал Николай Сергеевич с благотворительной акцией. Он увидел меня, увидел, как я решаю задачи по математике за старшие классы, хотя сам учился в восьмом. И поверил. Просто поверил, без всяких гарантий. Оплатил репетиторов, потом институт, потом взял к себе в бизнес. Он мне как отец. Так что я за него любому глотку перегрызу, не задумываясь.
Наталья слушала его, и в груди зарождалось тёплое, щемящее чувство. Это была не мимолётная симпатия, не флирт, а что‑то гораздо более глубокое — узнавание родственной души, понимание чужой боли без лишних слов.
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я тоже буду бороться. За него.
Михаил посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не осталось ни деловой холодности, ни настороженности — только усталая благодарность.
— У меня есть к тебе предложение, — произнёс он, переходя на «ты» так естественно, будто они были знакомы много лет. — Николаю Сергеевичу нужен постоянный, профессиональный уход. Я не доверяю больничным медсёстрам, они сменяются каждые восемь часов, у каждой свои проблемы и свои интересы. Ему нужен свой человек. Тот, кто не предаст, не продаст, не отвернётся. Стань его личной сиделкой. Я буду платить втрое больше, чем ты получала в морге. Если нужно — предоставлю жильё, отдельную квартиру недалеко от больницы. Ты уже спасла его однажды. Спаси ещё.
Наталья не раздумывала ни секунды. Ей нечего было терять, но так много — обрести.
— Я согласна, — ответила она, и впервые за последние сутки её голос прозвучал твёрдо и уверенно.
С лёгкой, почти небрежной подачи Михаила Наталья в одночасье сменила профессиональный статус: из танатопрактика, привыкшего иметь дело с безмолвными, холодными телами, она превратилась в сиделку, чутко реагирующую на каждое дыхание, каждое движение ресниц своего подопечного. Она практически поселилась в палате, лишь изредка отлучаясь, чтобы принять душ и накормить оставленного на попечение хозяйки Дружка. Дни и ночи слились в единый, монотонный, но наполненный глубоким смыслом поток: она разговаривала с Николаем Сергеевичем, рассказывала ему о погоде за окном, о новостях по телевизору, о смешном щенке, который теперь живёт у неё во флигеле. Делала массаж, разминая застывшие, непослушные мышцы, и неотрывно следила за танцующими линиями на мониторе кардиографа.
Николай Сергеевич по-прежнему не мог ответить, не мог даже пошевелить пальцем, но его взгляд, обращённый на Наталью, с каждым днём становился всё теплее, осмысленнее. В нём исчезла первоначальная растерянность, сменившись тихой, благодарной сосредоточенностью. Однажды, когда у него поднялась температура и он метался в бреду, из его горла вырвался неразборчивый, сиплый шёпот. Он повторял одно и то же имя, снова и снова, словно читал молитву:
— Люба… Любочка… прости меня…
Наталья осторожно поправила сбившуюся подушку, промокнула прохладным полотенцем его горячий лоб и тихо ответила, хотя понимала, что он её вряд ли слышит:
— Я Наташа, Николай Сергеевич. Наташа. Всё хорошо, вы только держитесь.
Она часто думала: кто эта Люба, которую он зовёт в бреду с такой отчаянной, почти мальчишеской мольбой? Первая любовь, юношеское увлечение, давно ушедшая женщина, которую он так и не смог забыть? Но времени на праздные догадки не оставалось. Опасность, словно хищник, почуявший слабость жертвы, продолжала кружить где‑то совсем рядом, и Наталья кожей чувствовала её присутствие.
Тем временем Светлана Борисовна, осознав, что стремительно теряет контроль над ситуацией, перестала играть роль скорбящей супруги и перешла к решительным действиям. В её глазах, обращённых к сыну, больше не было ни капли притворной нежности — только холодный, расчётливый блеск.
— Ждать больше нельзя, — заявила она, нервно сминая в пальцах кружевной платок. — Михаил обложил палату охраной, как вражескую крепость, но еду проверяют не так тщательно, как могли бы. У них нет оснований подозревать меня, официально я всё ещё любящая жена. Я передам ему домашний бульон, скажу: сама сварила, помириться хочу. Охрана пропустит передачку от супруги без лишних вопросов. А в бульон мы добавим инсулин. Достаточно, чтобы вызвать гипогликемическую кому. Сердце у него и так еле держится после отравления — никто не удивится. Спишут на осложнения.
Павел молча кивнул, стараясь не встречаться с матерью взглядом.
В обед курьерская служба доставила в больницу аккуратную термосумку с логотипом дорогого ресторана. Охранник на входе мельком заглянул в сумку, убедился, что в контейнере обычный куриный бульон, и, не найдя ничего подозрительного, передал сумку Наталье.
— Вот, от супруги передали, — буркнул он, взглянув на часы. — Покормите пациента.
Наталья открыла герметичную крышку. Из контейнера потянуло аппетитным, наваристым запахом курицы, лаврового листа, сельдерея. Но сквозь этот привычный, домашний аромат вдруг пробился едва уловимый, тонкий, специфический оттенок — тот самый, который она научилась различать за долгие годы работы в реанимации и операционной. Медицинский, чуть сладковатый запах консерванта, который всегда сопутствует некоторым препаратам.
Наталья нахмурилась, взяла ложку, зачерпнула немного прозрачного бульона и поднесла к губам Николая Сергеевича. И в этот момент заметила его глаза. Он смотрел на ложку с такой отчётливой, почти панической тревогой, что у неё внутри всё похолодело. Его веки часто-часто заморгали, словно он пытался крикнуть, предупредить, остановить её.
— Вам что‑то не нравится? — спросила Наталья, замирая с ложкой на весу.
Николай Сергеевич моргнул один раз. Чётко, осознанно, не сводя с неё умоляющего взгляда: да.
Наталья медленно, стараясь не делать резких движений, поставила контейнер на стол. Что‑то здесь было не так. И вдруг её осенило. Запах инсулина — у неё был идеальный, профессиональный нюх на медикаменты, выработанный годами работы в кардиологии. Инсулин, особенно дешёвый, в больших флаконах, всегда имеет этот специфический, едва заметный химический оттенок из‑за консервантов. Если в бульоне действительно инсулин, счёт идёт на минуты.
Она выскочила из палаты, едва не сбив с ног санитарку, и вихрем ворвалась в лабораторию. Там дежурила пожилая, опытная лаборантка, которая давно привыкла к странным просьбам врачей.
— Экспресс-тест на инсулин, срочно! — выдохнула Наталья, ставя контейнер на стол.
Лаборантка, не задавая лишних вопросов, быстро набрала в пипетку немного бульона, капнула на предметное стекло, добавила реагент и поместила образец под микроскоп. Наталья замерла у окуляра, вцепившись пальцами в холодную металлическую поверхность стола. Результат появился через несколько секунд, и она почувствовала, как земля уходит у неё из‑под ног. Уровень инсулина в бульоне зашкаливал. Это была не еда. Это была смерть в жидком виде, замаскированная под супружеское примирение.
Она схватила контейнер, выбежала из лаборатории, на ходу набирая номер Михаила. Голос её дрожал, но слова были чёткими, рублеными, как приказы на поле боя.
— Миша, срочно в палату. Светлана прислала бульон. Там инсулин, огромная доза. Я сделала тест. Хотели добить Николая Сергеевича.
Михаил примчался через десять минут, бледный, с каменным лицом, на котором лишь желваки ходили под скулами. Он молча выслушал Наталью, молча посмотрел на контейнер с остатками бульона, а потом тихо, но с такой силой, что стекло в шкафу отозвалось тонким звоном, ударил кулаком по стене.
— Я их уничтожу, — прошептал он. — Слышишь, Наташа? Я их всех уничтожу.
А в палате, проваливаясь в тревожную, зыбкую полудрёму, Николай Сергеевич чувствовал, как тонкая, прохладная ладонь Натальи сжимает его руку. И в его угасающем, измученном сознании билась одна-единственная, отчаянная мысль: «Люба… она вернулась… моя Любочка простила меня…»
В реанимации снова царила привычная, деловая суета, но на этот раз суета спасительная. Врачи, следуя чётким указаниям Натальи и главного токсиколога, на всякий случай ввели пациенту необходимые антидоты, промыли желудок, поставили капельницы. Сердце Николая Сергеевича, измученное двойным отравлением, сначала испуганно забилось, сбиваясь с ритма, но постепенно, словно успокоенное твёрдой рукой, выровнялось и застучало ровно, уверенно.
Наталья обессиленно прислонилась лбом к прохладному, чуть запотевшему стеклу, отделявшему коридор от палаты интенсивной терапии. Михаил подошёл сзади, положил руку ей на плечо и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Ты снова его вытащила. Если бы не твой нюх, если бы не твоя реакция… Мы бы его потеряли. Во второй раз.
— Это моя работа, — устало улыбнулась Наталья, не открывая глаз. — Теперь я от него ни на шаг не отойду. Буду сама всё готовить, сама проверять и сама кормить. Никому больше не доверю.
Пока Николай Сергеевич спал под усиленной, теперь уже круглосуточной охраной, Наталья решила ненадолго выйти в больничный сквер, чтобы проветриться и перевести дух. Слишком много событий обрушилось на неё за последние сутки, и ей нужно было хотя бы несколько минут тишины.
Опустившись на скамейку, она вдруг заметила знакомую маленькую фигурку. На соседней лавочке, болтая ногами и рассеянно глядя на стайку воробьёв, копошащихся в пожухлой листве, сидела Даша.
— Даша? — Наталья удивлённо приподняла бровь. — А ты чего тут? Заболела? Или сбежала?
Девочка подняла на неё свои огромные, чуть настороженные глаза и тихо ответила:
— Я не заболела. Я вас ждала. Думала, вы придёте. Скучно одной и кушать очень хочется.
У Натальи сжалось сердце. Она протянула девочке руку и мягко, но уверенно сказала:
— Пошли. Тут рядом кафе открылось, я сама недавно заметила. Там пирожные такие вкусные, пальчики оближешь. И какао с маршмеллоу берут?
Глаза Даши вспыхнули таким отчаянным, почти болезненным восторгом, что Наталья поняла: это «какао с маршмеллоу» станет для ребёнка одним из самых ярких воспоминаний за последние месяцы.
— Правда? — выдохнула Даша, соскакивая со скамейки. — А можно с шоколадным сиропом?
— Можно с шоколадным, — кивнула Наталья. — И с ванильным тоже.
В уютном, пахнущем корицей и свежей выпечкой кафе они устроились у окна. Даша, сосредоточенно высунув кончик языка, сражалась с огромным эклером, щедро посыпанным сахарной пудрой, и смешно пачкала нос в крем. Наталья пила чёрный кофе, наблюдая за ней и чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое тепло.
— Тёть Наташ, — вдруг серьёзно произнесла Даша, отложив вилку. — А вы очень добрая. Вы самая добрая из всех, кого я знаю.
— С чего ты взяла? — удивилась Наталья.
— Ну, — девочка замялась, подбирая слова, — вы меня не прогнали, когда я к вам привязалась. Вы собачку взяли, хотя он грязный и некрасивый. И вообще вы никогда не кричите, не злитесь, не ругаетесь. А другие взрослые часто злые. Им всё не так.
Она помолчала, а потом добавила совсем тихо, опустив глаза:
— Жалко, что у вас своих детей нет. Мне кажется, вы были бы самой лучшей мамой на свете.
Наталья почувствовала, как к горлу подкатил тёплый, солёный ком. Она глубоко вздохнула, чтобы справиться с предательской дрожью в голосе, и сказала:
— Ну, значит, буду тебе вместо мамы. Если ты, конечно, не против.
Даша подняла на неё сияющие, мокрые от слёз глаза и часто-часто закивала.
В то же самое время, на другом конце города, в салоне роскошного чёрного седана, припаркованного у элитного салона красоты, разворачивалась совсем иная сцена. Денис, бывший муж Натальи, сидел за рулём, тоскливо глядя на капли дождя, стекающие по лобовому стеклу. Перегородка, отделяющая водительское сиденье от салона, была приоткрыта, и он невольно слышал каждый обрывок разговора, доносившийся с заднего сиденья.
Светлана Борисовна, только что вышедшая из салона с идеально уложенными волосами и безупречным макияжем, говорила с сыном вполголоса, но отчётливо, не считая нужным стесняться в присутствии прислуги.
— Завтра всё решится окончательно, — произнесла она, поправляя норковую шубу. — Сделка подготовлена, документы на подпись. Мы продаём сеть ресторанов этой… как её… фирме-однодневке за смешные деньги. А основная сумма уже переведена на офшорный счёт. Пусть Коля теперь хоть очнётся, хоть нет — он останется с носом. Нищим, одиноким и никому не нужным стариком.
Павел нервно усмехнулся, покусывая край воротника пальто:
— Гениально, мать. Ты у меня гениальная женщина. Слушай, а та папка с результатами тестов, где она? Ты её не потеряла?
— Ой, не занудствуй, — Светлана отмахнулась, как от надоедливой мухи. — Где-то в машине валяется, может, дома в сейфе. Не помню. Да какая разница? Коля теперь овощ овощем, а эти бумажки ему уже всё равно не помогут.
Денис навострил уши. Папка, тесты, результаты… Когда Светлана и Павел вышли у ресторана, бросив ему короткое «жди здесь, мы скоро», он, недолго думая, открыл бардачок и принялся лихорадочно перебирать содержимое: штрафы, чеки, скомканные салфетки, флакон духов. На самом дне, придавленная тяжёлым ежедневником, лежала плотная синяя папка на резинке.
Денис дрожащими пальцами раскрыл её и пробежал глазами по строчкам. Он мало что понял в этой медицинской терминологии, но слова «ДНК», «исключено» и «вероятность отцовства — ноль процентов» врезались в сознание, как раскалённое тавро. Компромат. Бомба замедленного действия. То, чем можно штурмовать хозяйку, выбить из неё деньги, положение, хотя бы элементарную благодарность.
Когда Светлана вернулась, он, подобострастно изогнувшись, протянул ей находку:
— Светлана Борисовна, вот тут папочка ваша в бардачке завалилась. Я подумал, может, важное. Чтобы не пропало. Я ж вам всей душой, я только добра хочу…
— Ты что, рылся в моих вещах? — Светлана взвилась, как разъярённая кобра. — Ты, шестёрка, посмел лазить в моём автомобиле? А ну пошёл вон отсюда! Выйди и не приближайся, пока не позову! Место своё знать надо!
Она выбила папку из его рук, и листы веером рассыпались по полу салона. Денис, опешивший от такой реакции, молча вылез из машины под холодный осенний дождь. Обида, жгучая, как кислота, обожгла его изнутри. Снова его втоптали в грязь, снова пнули, как нашкодившего щенка. Он медленно нагнулся, собрал разлетевшиеся бумаги, прижал их к груди и прошептал в темноту:
— Ну ладно… Мы ещё посмотрим, кто кого. Я тебе это припомню, сука.
А вечером, изрядно приняв для храбрости, он приплёлся к флигелю Натальи и принялся колотить в хлипкую дверь кулаком.
— Наташка! Открывай! Дело есть, не пожалеешь!
Наталья, узнав голос, отдёрнула засов и, едва приоткрыв дверь, попыталась тут же захлопнуть её обратно.
— Уходи, Денис. Не о чем нам с тобой разговаривать. Ты мне всё сказал четыре года назад. Бумажкой через адвоката. Помнишь?
— Погоди, погоди, дура! — он сунул ногу в щель, рискуя получить дверью по колену. — Я не просто так. Я с подарочком! Дай на бутылку, а я тебе вот это отдам.
Он потряс перед её лицом синей папкой.
— Тут, знаешь, какая бомба на мою стерву-хозяйку? Она меня сегодня унизила, так пусть теперь получит сполна. Компромат, мать его! Там ДНК, там такие дела…
Наталья, не желая слушать его пьяные излияния и спорить посреди ночи, сунула ему несколько смятых купюр, лишь бы он убрался. Денис схватил деньги, сунул папку ей в руки и, спотыкаясь, растворился в мокрой темноте.
Наталья вернулась в дом, включила свет, села за стол и раскрыла папку. Через минуту её глаза расширились от ужаса и неверия. Она схватила телефон и, сбрасывая сон, набрала Михаила.
— Миша, срочно приезжай. Ты не представляешь, что у меня в руках.
Михаил примчался через полчаса, встревоженный, осунувшийся. Они сидели на тесной кухоньке, склонившись над документами, и изучали каждую строчку. Это были результаты генетической экспертизы. Заказчик — Орлов Николай Сергеевич. Предполагаемый сын — Павел Витальевич Орлов. Дата — за три дня до того самого «инфаркта». Результат: вероятность отцовства — ноль целых, ноль десятых процента.
— Господи… — выдохнул Михаил, проведя ладонью по лицу. — Павел ему не сын. Всё это время Светлана выдавала чужого ребёнка за наследника. А Николай узнал об этом. За три дня до того, как его чуть не похоронили заживо.
Наталья перевернула страницу, где красовалась дата, и добавила тихо:
— Посмотри, когда это было. Прямо перед отравлением. Они его устранили не просто из‑за денег. Они его устранили, потому что он всё понял и собирался лишить их всего. Павел — не наследник. А Светлана — неверная жена.
Михаил с силой сжал край стола, так что побелели костяшки.
— И эти твари до сих пор разгуливают на свободе.
Голос его звучал глухо, с металлическими нотками.
— Надо действовать. Немедленно.
Он позвонил старому приятелю Николая Сергеевича, Петру Андреевичу, опытнейшему адвокату, которого Светлана много лет назад оттерла от дел компании. Тот приехал в больницу, несмотря на поздний час, внимательно изучил документы и тяжело вздохнул.
— Для уголовного дела это, безусловно, серьёзная улика, — сказал он, покачивая головой. — Но есть проблема. По моим каналам я узнал: сделка по продаже сети ресторанов назначена на завтра, на двенадцать часов дня. Если они подпишут документы, деньги мгновенно уйдут в офшоры, и вернуть их будет практически невозможно. Даже если мы докажем мошенничество, Светлана к тому времени уже будет на самолёте в другую юрисдикцию.
— Как их остановить? — почти выкрикнул Михаил.
— Единственный способ, — Пётр Андреевич надел очки и посмотрел на собеседников поверх стёкол, — предъявить суду живого, дееспособного владельца бизнеса, который лично заявит о своём несогласии со сделкой. Если Николай Сергеевич появится на заседании и скажет хотя бы пару слов внятно, суд обязан будет аннулировать все договорённости. Только так.
Наталья перевела взгляд на кровать, где лежал неподвижный, безмолвный Николай. Его глаза были открыты, он слышал каждое слово, но не мог произнести ни звука. Только моргал — один раз, два раза, отвечая на вопросы.
— Он не может говорить, — тихо сказала Наталья. — Связки парализованы. Только моргать. Это всё, что он может.
— Этого мало, — Пётр Андреевич развёл руками. — Судья посмотрит на него, увидит лежачего инвалида, не способного связать двух слов, и Светлана тут же предъявит заранее заготовленные справки о его недееспособности. Нам нужен голос. Нужно, чтобы Николай Сергеевич заговорил до завтрашнего утра.
Михаил обхватил голову руками и замер, сгорбившись, как старик.
— Это невозможно, — глухо произнёс он. — Врачи в один голос твердят: реабилитация займёт месяцы. Нервы восстанавливаются медленно, у него вся гортань блокирована токсином.
Наталья медленно подошла к кровати и наклонилась, заглянув Николаю прямо в глаза. В них плескалась такая отчаянная мольба, такая жажда жизни и такая безграничная вера в неё, что у неё перехватило дыхание.
— Возможно, — твёрдо сказала она. — Я читала в медицинских журналах об экспериментальной методике. Логопедический массаж глубоких тканей в сочетании с нейростимуляцией. Это рискованно, может не сработать, но шанс есть. Николай Сергеевич, — она взяла его за руку, — вы готовы потерпеть? Будет больно. Очень больно.
Он моргнул один раз. Чётко, осознанно, не колеблясь ни секунды. Да.
Продолжение :