Предыдущая часть:
И в этот самый момент дверь снова открылась. На пороге стоял высокий мужчина в строгом длинном пальто, с усталым, благородным лицом и внимательными, цепкими глазами. Это был Михаил Всеволодович Крутов, многолетний деловой партнёр и друг Николая Сергеевича, приехавший проститься раньше назначенного времени. Услышав крики, он ускорил шаг и вошёл без стука, твёрдой, уверенной походкой.
— Что здесь происходит? — голос его прозвучал низко и властно, перекрывая шум перепалки. — Павел, почему я слышу крики в таком месте? Это не базар и не твой офис. Люди умерших провожают.
Павел вздрогнул, обернулся и, увидев вошедшего, поморщился, словно от зубной боли.
— А, Миша, — процедил он недовольно. — Ты тоже здесь. Да вот, персонал попался неадекватный, — он кивнул в сторону Натальи. — Женщина, видимо, с приветом, истерику закатила, работать отказывается, несёт какую‑то чушь, мешает тело к кремации подготовить.
Наталья, не раздумывая ни секунды, бросилась к вошедшему. В этом человеке, в его глазах, она увидела не холодное равнодушие Павла и не трусливое подобострастие патологоанатома, а живую, настоящую боль утраты, глубоко спрятанную под маской сдержанности.
— Помогите, пожалуйста, — выпалила она, задыхаясь от волнения. — Николай Сергеевич жив. Он не умер. У него пульс, кожа тёплая, он сжимал мою руку. А они, — она обернулась и указала на Павла и Соколова, — хотят бальзамировать живого человека. Это убийство.
Павел тут же перебил её, повысив голос:
— Не слушай ты эту психопатку. Это же бывшая зэчка, у неё судимость за врачебную ошибку. Ей везде мерещатся покойники, которые на самом деле не покойники. Патологоанатом официально подтвердил смерть, есть все документы.
Михаил перевёл тяжёлый, изучающий взгляд с Павла на Наталью. Он не был медиком, но за годы руководства крупным бизнесом научился безошибочно читать людей. Перед ним стояла не сумасшедшая и не истеричка. В глазах этой женщины, в её побелевших от напряжения губах, в отчаянной решимости он видел нечто иное: профессиональную уверенность, подкреплённую годами практики.
— Вы уверены? — спросил он негромко, обращаясь к Наталье.
— Абсолютно, — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступают слёзы облегчения. — Пульс слабый, нитевидный, но он есть. Кожа тёплая. Ему нужна реанимация, срочно.
Михаил повернулся к патологоанатому, и тот, не выдержав этого прямого, тяжёлого взгляда, непроизвольно вжал голову в плечи, как провинившийся ученик.
— Вызывайте реанимационную бригаду, — приказал Михаил коротко, тоном, не терпящим возражений.
— Чего? — Павел дёрнулся, как от удара током. — Ты вообще кто здесь? Ты не член семьи, у тебя нет никаких прав. Убирайся, я сам буду решать, что делать с телом отца. Это моё право, я наследник.
В отчаянии он попытался схватить Михаила за локоть, вытолкать вон, но тот был крепче, шире в плечах и явно не привык подчиняться истеричным окрикам. Он жёстко, без лишних слов, оттеснил Павла в сторону, отгородив его от Натальи и каталки.
— Если есть хотя бы один шанс из миллиона, что Николай жив, — произнёс Михаил ледяным, чеканным голосом, — мы этот шанс используем. А ты, Паша, сейчас лучше молись, чтобы твой отец действительно был мёртв. Потому что если он жив, у меня к тебе возникнет слишком много неприятных вопросов.
Павел побелел, открыл рот, чтобы что-то ответить, но лишь сипло выдохнул и отступил на шаг, втянув голову в плечи.
Михаил достал из кармана пальто мобильный телефон и, не глядя на присутствующих, набрал номер частной клиники, с которой у его компании был давний контракт.
— Срочно реанимационную бригаду в городской морг. Да, я сказал — в морг. Подозрение на глубокую кому, человек подаёт признаки жизни. Я беру на себя ответственность и оплату. Выезжайте немедленно.
Минуты ожидания растянулись в бесконечность. Павел метался по коридору, осыпая Наталью проклятиями, угрожая ей увольнением, полицией, новым сроком, расправой. Григорий Петрович, понурив голову, попытался незаметно просочиться к выходу, но Михаил, заметив это, окликнул его:
— Доктор, вас это тоже касается. Останьтесь. Дождитесь разбирательства.
Прибывшая бригада реаниматологов ворвалась в морг с аппаратурой, капельницами и кислородными баллонами. Врач, мельком взглянув на Наталью, спросил:
— Где пациент?
Она указала на каталку, и бригада мгновенно окружила неподвижное тело. Замелькали руки, защёлкали замки аппаратуры, к груди прилепили датчики, на руку надели манжету тонометра. Все замерли, затаив дыхание. И вдруг звенящую, гробовую тишину морга пронзил ритмичный, слабый, но отчётливый писк кардиомонитора.
— Есть ритм! — крикнул реаниматолог. — Синусовая брадикардия, частота тридцать два удара в минуту. Давление критически низкое, сорок на двадцать. Он жив. Это глубокая кома, скорее всего, после инсульта или отёка мозга. Готовим к экстренной транспортировке! Адреналин болюсно, кислород маска, катетер в локтевую вену.
Павел, услышав это, побелел как полотно, и в его глазах, устремлённых на Наталью, плескалась уже не злость, а ледяная, животная ненависть. Григория Петровича била мелкая, противная дрожь: для него это означало полный крах карьеры, лишение лицензии, а возможно, и уголовное дело о халатности, повлёкшей тяжкие последствия.
Михаил тяжело, с хрипом выдохнул, провёл ладонью по лицу и, повернувшись к Наталье, тихо, одними губами произнёс:
— Спасибо.
Тем временем Николая Сергеевича переложили на носилки, укрыли термоодеялом и стремительно покатили к выходу, под вой сирены, которая уже начинала завывать на парковке.
Следующие несколько часов слились для Натальи в один бесконечный, тревожный день. Беготня по кабинетам, сбивчивые объяснения, нервное ожидание — всё смешалось. Она успела коротко доложить Владимиру Васильевичу обо всём, что произошло в морге, и, не став писать официальную жалобу на Григория Петровича — топить перепуганного, мелкого человечка не было ни сил, ни желания, — отправилась в больницу по настоянию начальника: он хотел, чтобы она своими глазами убедилась, что Николая Сергеевича приняли и начали лечение.
В коридоре реанимации висела та особая, тягучая тишина, какая бывает только в местах, где жизнь балансирует на грани. Воздух здесь казался плотным, пропитанным запахом антисептиков и тихим, ритмичным попискиванием аппаратуры, которая отсчитывала чьи‑то последние секунды или, наоборот, дарила новую надежду. Наталья сидела на жёсткой кушетке у стены, машинально сжимая в ладонях одноразовый стаканчик с кофе, который давно уже остыл и покрылся неаппетитной плёнкой. Михаил расхаживал из угла в угол, бесшумно ступая по кафелю, и его тень при каждом проходе падала на дверь реанимационной палаты, словно он пытался подтолкнуть врачей к скорейшему решению.
Наконец дверь приоткрылась, и в коридор вышел главный токсиколог — немолодой, уставший мужчина с аккуратной седой бородкой и в очках без оправы. Он снял их, медленно протёр стёкла специальной салфеткой и только потом поднял глаза на ожидающих.
— Мы получили результаты расширенного анализа крови, — произнёс он спокойным, чуть глуховатым голосом.
— И что там? — Михаил мгновенно подскочил к нему, почти нависая над врачом. — Инфаркт подтвердился? Или что‑то другое?
Доктор покачал головой, и этот жест заставил Наталью внутренне похолодеть.
— Нет, это не инфаркт. Клиническая картина действительно была очень похожа: брадикардия, резкое падение давления, потеря сознания. Но причина совсем иная. В крови пациента мы обнаружили крайне редкое и опасное вещество, которое обычно не встречается в нашей полосе.
Наталья, услышав это, инстинктивно прикрыла рот ладонью, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна узнавания.
— Это же… — она запнулась, пытаясь унять дрожь в голосе, — если мне память не изменяет, это очень похоже на действие нейротоксинов, блокирующих натриевые каналы. Полный паралич мускулатуры при сохранённом сознании.
Врач внимательно посмотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнуло уважение.
— Совершенно верно. Вы, я смотрю, неплохо разбираетесь в токсикологии. Это яд рыбы фугу, тетродотоксин. В микродозах вызывает состояние, неотличимое от клинической смерти: человек всё слышит, всё понимает, но не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Сердце замедляется до двадцати‑тридцати ударов в минуту, пульс практически не прощупывается. Если бы не ваша наблюдательность, — он обращался уже непосредственно к Наталье, — пациента, скорее всего, признали бы мёртвым и… ну, вы понимаете.
Михаил стоял бледный, с каменным лицом, и только желваки на скулах выдавали, как сильно он сжимает челюсть.
— Фугу, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Эта рыба у нас в городе — большая редкость. Откуда она взялась? Николай никогда не любил экзотическую кухню, он вообще консерватор в еде.
Он нахмурился, перебирая в памяти старые дела. Несколько лет назад он сам помогал Николаю оформлять лицензию на экзотическую кухню — тогда это было громкое событие, единственный в области ресторан с правом подавать блюда из фугу. И принадлежал он… Орловым.
— Постойте, — голос его сел. — В нашем городе только один ресторан имеет официальную лицензию на приготовление блюд из фугу. Это сеть «Восточный дракон». Он принадлежит семье Орловых.
Наталья и Михаил переглянулись. В этом коротком взгляде уместилось слишком много вопросов, на которые пока не было ответов, но подозрение уже холодным червём зашевелилось в душе.
Их разговор прервал отчётливый, звонкий цокот каблуков, приближающийся со стороны лифта. По коридору, шурша дорогой шубой из норки, плыла высокая, холёная женщина с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который, впрочем, не мог скрыть напряжённо поджатых губ и хищного блеска в глазах.
— Это Светлана Борисовна, супруга Николая Сергеевича, — негромко, почти одними губами, подсказал Наталье Михаил.
За ней, понурив голову и всем своим видом напоминая побитую собаку, плёлся Павел. Увидев группу врачей и Наталью с Михаилом, женщина картинно всплеснула руками, не забывая следить, чтобы этот жест выглядел максимально трагично и изящно одновременно.
— Где он? Где мой Коленька? — голос её дрожал, но как‑то ненатурально, словно она репетировала эту сцену перед зеркалом. — Пустите меня к нему немедленно! Мне позвонили, сказали — он жив! Боже мой, это же настоящее чудо! Какое счастье!
Она рванулась к дверям реанимации, но Михаил молча, без лишних слов, перегородил ей путь, выставив руку.
— Не стоит сейчас туда входить, — произнёс он ледяным, ничего не выражающим тоном. — Врачи проводят обследование. Ему нужен покой.
Светлана на мгновение замерла, метнув на него быстрый, злой взгляд, но тут же снова натянула на лицо маску скорбящей супруги.
— Миша, и ты здесь… — всхлипнула она, промокая глаза кружевным платочком. — Как же это всё ужасно. Мы так испугались. Нам сказали — инфаркт, смерть, а потом вдруг — жив. Это невероятно. Настоящее чудо.
Наталья стояла чуть поодаль, прижавшись спиной к прохладной стене, и внимательно наблюдала за этой сценой. Что‑то в поведении Светланы Борисовны казалось ей смутно знакомым, какая‑то фальшивая нота, неправильный оттенок эмоций. Но она не могла понять, что именно вызывало это тревожное чувство.
Вскоре вышел врач и попросил всех посетителей покинуть коридор, чтобы не мешать работе персонала. Наталья молча кивнула и, не оглядываясь, направилась к кулеру, спрятанному за большим фикусом в дальнем углу холла. Ей хотелось просто выпить воды, промочить пересохшее горло. А вот Светлана Борисовна, увлекая за собой сына, решительно зацокала каблуками к выходу из больницы.
Наталья стояла у окна, грея ладони о пластиковый стаканчик с прохладной водой, и рассеянно смотрела вниз, на парковку. Вдруг она вздрогнула. Её взгляд привлекла вовсе не фигура Светланы, которая уже усаживалась на заднее сиденье сверкающего чёрного седана. Рядом с открытой дверцей стоял мужчина в дешёвом, плохо сидящем костюме, почтительно придерживая машину. Он выглядел усталым, опухшим, с мешками под глазами и нездоровым румянцем, выдающим пристрастие к алкоголю. Наталья узнала его мгновенно, хотя прошло уже много лет. Это был Денис, её бывший муж. Она слышала, что он устроился водителем в какую-то состоятельную семью. Похоже, это семья Орловых.
Она смотрела на него, и внутри не было ни злости, ни горечи, ни желания мстить. Только глубокая, мутная брезгливость. Ну вот, докатился. По лицу, по дешёвому костюму видно — не сложилось. И это твоя великая мечта — предать меня ради такой жизни? Ради того, чтобы открывать дверцы чужим богатым женщинам и ловить их подачки? Она отвернулась от окна, допила воду и смяла стаканчик в кулаке.
Когда чёрный седан скрылся за поворотом, Наталья вышла на крыльцо, глубоко вдохнув холодный, колючий воздух. Ей казалось, что самый страшный корабль этого дня наконец‑то миновал, и теперь можно выдохнуть. Но не тут‑то было. Телефон в кармане завибрировал, и на экране высветилось имя Владимира Васильевича. Голос начальника звучал глухо, виновато, он явно подбирал слова и мучительно мял в пальцах сигарету, хотя Наталья не могла этого видеть, но почему‑то была уверена.
— Наталья, ты ещё в больнице? — спросил он после неловкой паузы. — Зайди, когда освободишься. Разговор есть.
Утром следующего дня она зашла в его кабинет. Владимир Васильевич так и не поднял на неё глаз. Сидел, уставившись в стол, перебирал какие‑то бумажки, хотя они явно были не нужны ему в эту минуту.
— Понимаешь, какое дело, — начал он, тяжело вздыхая. — Звонили уже сегодня утром. С самого верха. Очень сильно сверху. Настолько сильно, что мне пришлось выбирать: либо ты, либо я, либо весь морг. У Светланы Борисовны, оказывается, такие связи, что я и представить не мог. Ей очень не понравилось, что ты вынесла сор из избы, подняла шум, выставила её семью в неприглядном свете. Короче, они требовали твоего немедленного увольнения по статье. Я отстоял, как мог. Но полностью закрыть вопрос не получится. Нужно чем‑то пожертвовать.
Наталья молчала, и это молчание давило на заведующего сильнее любых упрёков.
— Напиши заявление на отпуск за свой счёт, — выпалил он наконец, решившись. — На неопределённый срок. Пока всё не уляжется. Я не увольняю тебя, просто… переждём бурю. Деньги, конечно, платить не смогу, но место сохраню.
У Натальи защипало в глазах. Ей хотелось закричать, разорвать эту унизительную бумагу, спросить: за что? За то, что она не дала совершиться убийству? За то, что осталась человеком, когда все вокруг предпочли закрыть глаза? Но она понимала, что кричать бесполезно. Владимир Васильевич не враг, он просто винтик в системе, которая снова перемалывает её своими ржавыми шестерёнками. Он единственный, кто дал ей шанс, когда все остальные пинками вышвыривали за дверь. Она не имеет права его осуждать.
Пересилив себя, Наталья взяла со стола ручку и, не глядя, поставила подпись в том месте, куда ткнул пальцем начальник. Владимир Васильевич с облегчением выдохнул, будто боялся, что она устроит скандал. А она просто вышла, тихо прикрыв за собой дверь, и побрела по серым, мокрым улицам, не разбирая дороги и не замечая колючего ветра, который хлестал по лицу ледяной крупой.
Слёзы наворачивались на глаза, но она упрямо их смаргивала. Несколько часов назад она чувствовала себя героиней, спасительницей. А сейчас — выжатым лимоном, ненужной вещью, которую сломали и выбросили. Всё, как тогда, в суде, когда Алле почему‑то поверили, а ей, с её безупречной репутацией и золотыми руками, — нет.
Из этого чёрного омута отчаяния её вырвал тихий, надрывный плач. Наталья остановилась и огляделась. На скамейке, под ржавым навесом остановки, сжавшись в маленький дрожащий комочек, сидела девочка. На вид ей было лет семь-восемь, не больше. Одежда — старенькая, потрёпанная, явно не по размеру, с чужого плеча. Девочка прижимала к груди что‑то лохматое, грязное и всхлипывала так горько, что у Натальи перехватило дыхание.
Она узнала ребёнка. Это была Даша, сирота из соседнего детского дома. Наталья иногда проходила мимо, видела её, играющую в пыльном дворике, и пару раз, получив зарплату или аванс, покупала девочке шоколадку или мягкую булочку. Своих детей у Натальи не было, и эта молчаливая, стеснительная малышка с огромными серыми глазами почему‑то трогала её сердце.
— Даша, — Наталья присела на корточки рядом со скамейкой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и мягко. — Ты чего плачешь? Кто тебя обидел?
Девочка подняла мокрое, в красных пятнах лицо, и в её глазах вспыхнула робкая надежда.
— Тётя Наташа… — прошептала она и разжала ладошки.
На коленях у неё сидел крошечный щенок. Беспородный, лохматый, с одним обгрызенным ухом и грустными чёрными бусинками глаз. Он мелко дрожал и тихо, жалобно поскуливал.
— Я его нашла, — всхлипнула Даша. — Он под кустом лежал, весь мокрый и плакал. Его кто‑то выбросил. Я хотела в детдом унести, спрятать под кроватью, а воспитательница увидела. Сказала: «Выкинь эту гадость, а то накажу и в угол поставлю». А как его выкинуть? Он же живой…
Девочка снова зашлась в плаче, прижимая щенка к груди так, словно от неё зависело его спасение.
Наталья смотрела на эту пару — двух крошечных, никому не нужных существ, затерянных в огромном равнодушном городе, — и чувствовала, как в груди что‑то переворачивается. Эти двое были совсем как она. Выброшенные, забытые, никому не обязанные. И вдруг она поняла: она не может пройти мимо. Она не смогла спасти свою карьеру, не смогла вернуть себе честное имя, но в её силах — спасти хотя бы эту маленькую жизнь.
— Не плачь, — сказала Наталья твёрдо. — Давай его сюда.
Даша подняла на неё огромные, расширенные от надежды глаза:
— Вы возьмёте его? Правда?
— Правда, — кивнула Наталья, осторожно принимая из рук девочки тёплый, дрожащий комочек. — У меня флигель, правда, маленький и холодный, но для такого крохи место найдётся. Будет жить у меня, а ты сможешь приходить и навещать его. Договорились?
Даша часто-часто закивала, размазывая слёзы по щекам грязными ладошками, и вдруг улыбнулась — светло, открыто, словно солнце выглянуло из‑за туч.
— Спасибо вам, тётя Наташа. Вы самая-самая добрая.
Наталья прижала щенка к груди, укутала его полой пальто, и он тут же затих, согревшись и доверчиво ткнувшись мокрым носом в её ладонь. И в этот момент она почувствовала, как ледяная корка, которая сковывала её сердце последние несколько часов, начинает медленно таять. Она больше не одна. У неё есть тот, кто нуждается в ней, кто ждёт от неё заботы и тепла. И ради этого стоило просыпаться каждое утро.
Остаток дня прошёл в хлопотах, которые отвлекли Наталью от мрачных мыслей. Она нашла у хозяйки старую картонную коробку, постелила на дно тёплую фланелевую пелёнку, налила в блюдце молока. Щенок, названный без долгих раздумий Дружком, жадно лакал молоко, смешно чмокая и разбрызгивая капли по сторонам, а потом свернулся калачиком в своей коробке и мгновенно уснул.
Но уже на следующее утро события в больнице приняли совсем другой, гораздо более драматичный оборот. Николай Сергеевич пришёл в себя. Сознание вернулось к нему — ясное, острое, но запертое в неподвижном теле, как в каменном мешке. Тетродотоксин сделал своё дело, и последствия оказались тяжёлыми. Мужчина слышал всё, что происходит вокруг, понимал каждое слово, каждую интонацию, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог разомкнуть губ, чтобы ответить. Единственной его связью с внешним миром оставалось правое веко — один раз моргнуть, означая «да», или два раза — «нет».
Светлана Борисовна, узнав о состоянии мужа, мгновенно оценила ситуацию как уникальный шанс укрепить свои позиции в бизнесе. Уже к обеду она явилась в палату в сопровождении нотариуса — юркого, лысоватого мужчины с бегающими глазками — и солидной кожаной папки, набитой документами.
— Коленька, любимый мой, — заворковала она, склонившись над изголовьем кровати, и голос её сочился приторной сладостью, как перезрелый фрукт. — Я знаю, ты меня слышишь. Ты только не волнуйся, мы всё решим, я обо всём позабочусь. Врачи сказали, тебе нужен длительный покой, тебе нельзя сейчас заниматься делами. Но бизнес не может ждать, сам понимаешь. Я подготовила документы, здесь всё честно, по закону. Ты только моргни, чтобы подтвердить, что передаёшь мне право подписи и управление компаниями на время болезни. Я оформлю опекунство, буду заботиться о тебе, возить лучших врачей, самые дорогие лекарства. Ты ведь согласен, милый? Моргни.
Николай Сергеевич смотрел на неё широко раскрытыми, немигающими глазами. В этом взгляде, лишённом возможности движения, читалось слишком много: растерянность, боль, отчаяние, но главное — стальная, несгибаемая воля. Он не моргал. Он изо всех сил, до рези в глазах, старался держать веки открытыми, чтобы не дать жене ни единого шанса.
— Ну же, Коля, — в голосе Светланы прорезались первые металлические нотки нетерпения. — Моргни, не будь ребёнком. Всё уже решено, всё согласовано. Ты только подтверди формально.
Она обернулась к нотариусу, и голос её зазвучал громче, увереннее:
— Вы сами видите, у него просто рефлексы заторможены после комы. Он полностью согласен. Оформляйте. Я подпишу как опекун, закон это позволяет.
Продолжение :