Предыдущая часть:
И началась долгая, мучительная, бесконечная ночь.
Наталья не отходила от него ни на минуту. Её сильные, чуткие пальцы, когда‑то вершившие чудеса на операционном столе, теперь осторожно, но настойчиво разминали спазмированные мышцы шеи, гортани, лица. Она искала те крошечные, зажатые, словно окаменевшие узелки, которые блокировали голос, и пыталась их расслабить. Николай Сергеевич сжимал зубы, на лбу выступала испарина, но он терпел, изо всех сил стараясь не мешать ей. Михаил сидел рядом, подавал воду, менял полотенца и просто молчал, боясь спугнуть эту хрупкую, едва зарождающуюся надежду.
Чтобы не уснуть, он машинально перебирал папки и бумаги, которые успел захватить из офиса Орлова. И вдруг из одной ветхой, пожелтевшей картонной обложки выскользнула старая, потрёпанная чёрно-белая фотография.
На снимке, чуть выцветшем от времени, улыбалась молодая девушка в форме медсестры. Светлые волосы, аккуратно уложенные под шапочку, добрые, лучистые глаза, знакомая линия губ, разрез бровей. Михаил перевёл взгляд с фотографии на Наталью, склонившуюся над пациентом, и вздрогнул. Сходство было поразительным, почти мистическим.
— Наташа, — тихо позвал он. — Посмотри.
Наталья оторвалась от массажа, взяла в руки пожелтевший снимок и замерла. Краска медленно отлила от её лица.
— Это же… — голос её сорвался, — это моя мама. Любовь Петровна. Откуда у Николая Сергеевича её фото?
В этот момент с кровати донёсся хриплый, сдавленный, почти нечеловеческий звук. Наталья бросилась к пациенту, схватила его за руку:
— Николай Сергеевич, попробуйте! Скажите что‑нибудь, не молчите!
Мужчина напрягся так, что, казалось, даже вены на висках вздулись. Лицо его побагровело, дыхание остановилось на долю секунды. Он боролся с немотой, как утопающий борется за последний глоток воздуха.
— Да-а-а… — вырвалось из его горла. Хрипло, ломано, едва слышно. — Лю-боч-ка…
Наталья замерла. Голос вернулся. Слабый, сиплый, ломающийся, как у подростка, — но это был он.
— Любочка… — прошептал Николай Сергеевич, не сводя с неё глаз, наполненных слезами. — Ты… так похожа… Покажи… шею… справа.
Наталья машинально, всё ещё не понимая, что происходит, оттянула воротник халата. На коже, чуть ниже ключицы, виднелось небольшое родимое пятно — неровное, похожее на кленовый лист или лепесток. Такое же пятно, как потом рассказывал отец, было у Любы.
Николай Сергеевич закрыл глаза, и по его щеке скатилась крупная, тяжёлая слеза.
— Доченька… — выдохнул он. — Доченька моя…
Наталья смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Мир рушился и собирался заново в этой маленькой больничной палате.
— Много лет назад, — заговорил Николай Сергеевич, с трудом, с мучительными паузами выталкивая из себя слова, — я попал в больницу с аппендицитом. Там работала она… Люба. Твоя мама. Мы полюбили друг друга. Я хотел жениться, но мои родители… они были против простой девушки без приданого. Они нас разлучили. Интриги, ложь… Мне сказали, что она мне изменила, а ей — что я её бросил, не дождавшись. Мы расстались. Я не знал… я не знал, что она была беременна. Я искал её потом, много лет, но Люба словно сквозь землю провалилась. А теперь я вижу тебя… и это пятнышко…
Он снова заплакал, не стесняясь слёз.
— Ты моя дочь. Единственная, родная. Я понимаю… у тебя был другой отец, он тебя вырастил, воспитал. Я не претендую. Но я хочу, чтобы ты знала правду.
Наталья стояла, оглушённая, не в силах вымолвить ни слова. А потом её прорвало. Она уткнулась лицом в плечо Николая Сергеевича, обхватила его руками и, вздрагивая от рыданий, прошептала:
— Папа… папочка…
Михаил тактично отвернулся к окну, хотя на сантименты и тихие семейные сцены не оставалось ни времени, ни сил. За окном неумолимо занимался новый день — тот самый, который должен был решить всё.
Серое, тяжёлое небо за окном начинало светлеть, и вместе с первыми робкими лучами, пробившимися сквозь плотные больничные шторы, к Николаю Сергеевичу постепенно возвращалась та внутренняя стальная опора, которая когда‑то позволяла ему удерживать в руках многомиллионный бизнес и не сгибаться под ударами судьбы. Он сделал глубокий, медленный вдох, словно проверяя, слушаются ли его лёгкие, и заговорил — тихо, с хрипотцой, но с каждым словом голос его наливался силой и уверенностью.
— Нам нужно успеть. Я помню всё. Каждую минуту того вечера.
Он перевёл взгляд на Михаила, потом на Наталью, и в его глазах горела холодная, расчётливая ярость человека, которого пытались уничтожить, но просчитались.
— Светлана сама подавала мне эту рыбу. Улыбалась так ласково, приговаривала: «Попробуй, дорогой, это же настоящий деликатес, тебе обязательно понравится». А когда я начал задыхаться, когда пол ушёл из‑под ног и я рухнул на ковёр, я слышал их разговор. Павел смеялся. Сказал: «Наконец-то этот старый дурак сдохнет, и мы всё продадим, пока никто не хватился».
Николай Сергеевич перевёл дыхание, на мгновение прикрыл веки, словно заново переживая тот миг, и добавил уже твёрже:
— Я давно её подозревал. Не мог поверить до конца, но интуиция меня никогда не обманывала. Поэтому я вмонтировал диктофон в свои смарт-часы — они пишут звук и сразу синхронизируются с облаком. Она не догадалась их снять: решила, что я уже на том свете и часы ей без надобности.
Михаил резко вскочил, подлетел к тумбочке, выдвинул ящик и через несколько секунд уже держал в руках часы, на стекле которых всё ещё виднелись мелкие трещинки — видимо, от падения. Он быстро, профессионально пробежался пальцами по сенсорному экрану, нашёл нужный файл, и на его лице расплылась торжествующая, хищная улыбка.
— Есть запись, — выдохнул он. — Того самого числа, с той самой секунды. Всё идеально. Это конец, Светлана Борисовна.
Он поднял глаза на Наталью и покачал головой, не веря собственной удаче:
— И как они умудрились её не уничтожить? Даже в голову не пришло? Ну держитесь теперь. Сейчас такая бомба рванёт — мало не покажется.
В назначенный день зал судебных заседаний напоминал растревоженный улей. Здесь собрались не только журналисты, почуявшие громкое дело, но и бывшие партнёры Орлова, конкуренты, просто любопытствующие — все, кому была интересна развязка этой запутанной, почти детективной истории. В первом ряду, гордо выпрямив спины, восседали Светлана Борисовна и Павел. На Светлане был безупречный, строгий чёрный костюм от дорогого кутюрье, идеально сидящий на её холёной фигуре, и она умело, с театральным надрывом, то и дело промокала сухие глаза кружевным платочком. Павел, напротив, нервно теребил узел галстука, то и дело оглядываясь на двери, но в целом старался держаться уверенно — насколько это вообще возможно, когда на кону стоит свобода и многомиллионное состояние.
Судья, пожилой мужчина с усталым, равнодушным лицом человека, который за долгие годы карьеры насмотрелся всякого, монотонно зачитывал материалы дела, периодически поправляя очки:
— Истец, гражданка Орлова Светлана Борисовна, утверждает, что гражданин Орлов Николай Сергеевич находится в вегетативном состоянии, неспособен самостоятельно принимать решения и отдавать отчёт своим действиям, вследствие чего просит признать его недееспособным и назначить её, как ближайшую родственницу, законным опекуном с правом распоряжения имуществом и активами. Есть ли у стороны ответчика возражения?
В зале повисла напряжённая, звенящая тишина, и в этой тишине голос Петра Андреевича прозвучал неожиданно громко, отчётливо, перекрывая гул вентиляции:
— Есть, ваша честь. И возражения весьма существенные.
Двери с тихим, но внушительным скрипом распахнулись, и всё внимание присутствующих мгновенно переключилось на них. В проёме показался Михаил, который медленно, осторожно вкатывал инвалидную коляску. В коляске, выпрямившись насколько позволяло ослабевшее тело, сидел Николай Сергеевич. Бледный, осунувшийся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами — но с абсолютно ясным, жёстким, стальным взглядом человека, который не привык сдаваться даже перед лицом смерти. Рядом, чуть позади, шла Наталья, и её ладонь крепко, неразрывно сжимала его руку.
Светлана вскочила со стула с такой стремительностью, что тяжёлый дубовый стул с грохотом опрокинулся на пол. Лицо её, секунду назад хранившее маску благочестивой скорби, исказилось гримасой ужаса и неверия:
— Этого не может быть! — выкрикнула она, забыв о приличиях. — Это… это просто невозможно! Коля не может здесь находиться, он не в состоянии даже голову поднять! Врачи сказали, он овощ, овощ!
Судья нахмурился, сделал пометку в блокноте, но не успел и рта раскрыть, как по залу прокатился тихий, но отчётливый шёпот: «Говорит… смотрите, он говорит…»
Николай Сергеевич медленно, с трудом выталкивая из себя каждое слово, словно ворочая тяжёлые камни, произнёс:
— Я… не овощ.
Пауза, ещё один вдох.
— Я жив, нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти.
Он перевёл взгляд на съёжившуюся Светлану, и в этом взгляде не было ненависти — только ледяное, брезгливое презрение.
— И я категорически против того, чтобы эта женщина распоряжалась моим имуществом, моим бизнесом и моей жизнью.
В зале воцарилась гробовая, неестественная тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием Павла, который медленно, словно крадучись, начал пятиться к выходу, вжимая голову в плечи. Его лицо приобрело землисто-зеленоватый оттенок.
— Ваша честь, — продолжил Николай Сергеевич, и голос его, поначалу слабый, с каждым словом становился всё увереннее, — я требую приобщить к материалам дела неопровержимые доказательства того, при каких именно обстоятельствах я оказался в этом кресле и кто в этом виноват.
Михаил шагнул вперёд, аккуратно положил на стол судьи смарт-часы и подключил их к портативной аудиосистеме. Ещё секунда — и зал наполнился голосами, записанными в тот роковой вечер. Голос Светланы, мягкий, вкрадчивый, словно она уговаривала капризного ребёнка: «Ешь, Коленька, ешь, милый. Всё скоро закончится, обещаю». А следом — глумливый, пьяноватый смех Павла и его слова, отрезавшие матери путь к отступлению: «Сдохнет наконец старый пердун, и заживём по-человечески. Всё продадим, все активы обналичим — и в Лондон, к чёртовой матери».
Судья медленно снял очки, протёр их специальной салфеткой, снова водрузил на переносицу и внимательно, с каким‑то новым, пристальным интересом посмотрел на Светлану. Та судорожно хватала ртом воздух, пытаясь выдавить из себя слова, что это монтаж, фальсификация, провокация, но из горла вырывались лишь нечленораздельные, сиплые звуки.
В этот момент двери снова распахнулись, и в зал вошли люди в форме — спокойные, сосредоточенные, без лишней суеты. Старший группы предъявил удостоверение и чётко, по букве закона, произнёс:
— Гражданка Орлова, гражданин Орлов, вы задержаны по подозрению в покушении на убийство, совершённом группой лиц по предварительному сговору, а также в особо крупном мошенничестве и попытке хищения чужого имущества. Прошу проследовать с нами.
Когда холодные, тяжёлые браслеты защёлкнулись на её запястьях, Светлана наконец обрела дар речи. Она забилась в руках конвоиров, как птица, попавшая в силки, и закричала — пронзительно, срываясь на визг:
— Паша! Пашенька! Скажи им что‑нибудь! Ты же мой сын, ты не дашь меня в обиду! Сделай же что‑нибудь!
И тут Павел, ради которого она, не задумываясь, пошла на убийство, ради которого годами врала, интриговала, подставляла чужих людей, — предал её. Он резко отшатнулся, выдернул локоть из её судорожной хватки и заорал, брызгая слюной и не глядя матери в глаза:
— Это всё она! Она одна во всём виновата! Я тут вообще ни при чём! Это она придумала отравить отца, она мне сказала, что он не родной, она всё организовала, а я просто… я просто жертва обстоятельств! Я ничего не знал!
Светлана смотрела на него расширенными, остановившимися глазами, и в них медленно угасал последний огонёк надежды. Она прошептала одними губами, беззвучно, словно разучилась говорить:
— Паша… Пашенька… Я же для тебя… всё для тебя… а ты…
Их вывели под конвоем, и зал взорвался многоголосым гулом: журналисты наперебой строчили заметки в смартфонах, адвокаты обсуждали перспективы апелляции, обыватели перешёптывались, качая головами. Николай Сергеевич смотрел на Павла — на того, кого двадцать три года считал своим сыном, — и в его лице не дрогнул ни один мускул. Только рука, сжимавшая подлокотник коляски, побелела до костяшек.
Денис, всё это время отсиживавшийся на заднем ряду за широкой спиной какого‑то толстяка, мелко дрожал, вжимая голову в воротник дешёвого пальто. Он понял: корабль, на который он пытался вскочить, пошёл ко дну окончательно и бесповоротно. Улучив момент, когда шум немного стих, он подкрался к Наталье, заискивающе заглядывая ей в глаза:
— Наташ… ну ты молодец, в общем. Я же тебе помог, папку ту принёс, без меня бы вы ни за что не справились. Может, простишь? Всё‑таки не чужие люди, столько лет вместе… Может, поужинаем как‑нибудь, по старой памяти?
Он не успел договорить. Михаил, который стоял рядом, оказался между ним и Натальей мгновенно, словно материализовался из воздуха. Он был выше Дениса на целую голову, шире в плечах, и смотрел на него сверху вниз с такой ледяной, вязкой ненавистью, что у бывшего мужа Натальи непроизвольно свело челюсть.
— Исчезни, — произнёс Михаил тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая холодная, нечеловеческая угроза, что Денис непроизвольно вжал голову в плечи. — Чтобы я тебя больше никогда не видел. Ни сегодня, ни завтра, ни через десять лет. Ещё раз подойдёшь к ней — пожалеешь, что на свет родился. Усёк?
Денис сглотнул, судорожно кивнул и, втянув голову в плечи, мелкими, семенящими шажками ретировался к выходу, стараясь не оборачиваться.
Ирония судьбы, но Алла — та самая коллега, которая четыре года назад подставила Наталью, разрушив её карьеру, — тоже умудрилась вляпаться в эту историю по самую макушку. Именно она за немалую мзду подделала для Светланы медицинские справки о несуществующих болезнях Николая Сергеевича, липовые заключения о его недееспособности. Когда всплыли эти факты, её лишили лицензии без права восстановления и возбудили уголовное дело о должностном подлоге. Вся её карьера, построенная на лжи, интригах и зависти, рухнула в одночасье, рассыпавшись в прах как карточный домик.
Прошло полгода. Жизнь, похожая на затянувшийся шторм, постепенно входила в спокойное, мирное русло. Николай Сергеевич восстанавливался медленно, но неуклонно. Он уже не бегал по утрам и не мог, как прежде, проводить в офисе по двенадцать часов, но чувствовал себя вполне бодро и, главное, — обрёл внутренний покой, которого не знал многие годы. Приняв для себя непростое, но взвешенное решение, он официально передал бразды правления бизнесом Михаилу. Подписывая генеральную доверенность, он крепко сжал его плечо и сказал с той искренней, чуть грустноватой теплотой, какая бывает только у людей, переживших общую беду:
— Ты мне как сын, Миша. Роднее у меня никого нет, и я это понял только теперь, когда с того света вернулся. Я доверяю тебе безоговорочно и знаю: ты не подведёшь. Ни меня, ни компанию. А у меня теперь другая задача. Самая важная.
Он улыбнулся, бросив короткий взгляд на Наталью, которая разбирала бумаги у окна.
— Семья.
Наталья наконец-то вздохнула полной грудью, впервые за долгие годы. Благодаря усилиям Петра Андреевича и связям отца её старое уголовное дело пересмотрели. Нашлись новые свидетели, которые раньше молчали из страха, всплыли неопровержимые факты подставы, и судимость аннулировали с формулировкой «за отсутствием состава преступления». Она снова стала полноправным врачом — честное имя и право на профессию вернулись к ней. Но в обычную государственную больницу она не захотела возвращаться. Слишком много боли было связано с той, прошлой жизнью. Вместо этого Николай Сергеевич выделил значительную сумму на открытие частного реабилитационного центра, который Наталья возглавила с огромной энергией и самоотдачей. Центр принимал всех — независимо от достатка, возраста, тяжести диагноза. Цены здесь были демократичными, а отношение — человеческим, и благодарные пациенты потянулись сюда со всей области.
Дашу, ту самую девочку с печальными глазами, Николай Сергеевич оформил опеку. Теперь она жила в его просторном доме, училась в лучшей гимназии города, носила красивые платья и каждый вечер, засыпая, знала, что у неё есть дедушка, который ни за что не прогонит её и не предаст. Даша расцвела, превратившись из запуганного, вечно голодного котёнка в живую, любознательную девочку с озорными искорками в глазах. Она училась на одни пятёрки, брала дополнительные уроки игры на фортепиано и с гордостью называла Николая Сергеевича дедушкой.
Однажды, ближе к вечеру, Наталья сидела в своём кабинете, склонившись над историей болезни очередного пациента, и аккуратно вносила записи в электронную карту. Дверь бесшумно приоткрылась, и вошёл Михаил. Она подняла глаза и удивилась: обычно собранный и жёсткий, сейчас он заметно волновался, нервно сжимая в руках огромный букет белоснежных роз, перевязанный атласной лентой.
— Наташа, — начал он негромко, и голос его чуть дрогнул. — У меня к тебе дело. Но, скажем так, не совсем рабочее.
Она отложила ручку, откинулась на спинку кресла и посмотрела на него с тихой, понимающей улыбкой:
— Какое же?
Михаил шагнул к столу, поставил розы на край, достал из кармана пиджака небольшую бархатную коробочку и, открыв её, протянул Наталье. Внутри, на чёрном атласном ложе, переливалось кольцо с крупным прозрачным камнем, ловившим солнечные блики.
— Я долго думал, — произнёс он медленно, тщательно подбирая слова. — Мы столько прошли вместе. Ты спасла Николая Сергеевича, ты спасла меня… от одиночества, от этого бесконечного бега по кругу. Я люблю тебя, Наташа. По-настоящему.
Он перевёл дыхание, и в его глазах, обычно цепких и деловых, сейчас плескалась такая открытая, беззащитная нежность, что у Натальи перехватило горло.
— Будь моей женой.
Она смотрела на кольцо, на этого сильного, надёжного человека, который никогда не предавал и не обманывал, который был рядом в самые страшные минуты, и чувствовала, как по щекам текут тёплые, солёные слёзы — впервые за долгое время это были слёзы чистого, беспримесного счастья.
— Я согласна, — прошептала она. — Конечно, я согласна.
Они обнялись, и в этот момент ни один из них не заметил, что в окне, выходящем во внутренний дворик реабилитационного центра, за ними внимательно наблюдают двое. Николай Сергеевич, опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником, стоял у стеклянной двери и довольно, чуть прищурившись, улыбался. Рядом с ним, подпрыгивая от нетерпения, крутилась Даша, которая пыталась докинуть пёстрый теннисный мячик уже подросшему, лохматому Дружку. Пёс радостно лаял, виляя хвостом, и то и дело норовил ухватить игрушку зубами.
Николай Сергеевич пережил предательство, покушение, долгие месяцы борьбы между жизнью и смертью. Его пытались уничтожить, обмануть, стереть в порошок. Но он выстоял. И теперь, глядя на счастливую дочь и мужчину, который станет её мужем, на внучку, возившуюся с забавным псом, на медленно заживающие раны прошлого, он вдруг отчётливо понял: все эти испытания были не случайны. Судьба вела его долгим, запутанным путём, чтобы в конце концов подарить самое ценное, что только может быть у человека. Настоящую семью. Любовь, ради которой стоит жить. И дочку, которой он гордился больше, чем всеми своими ресторанами, миллионами и наградами, вместе взятыми.