Автобус мерно покачивало на неровностях дороги, и это убаюкивающее движение словно сглаживало утреннюю спешку пассажиров, каждый из которых был погружён в свои мысли и заботы. Наталья пристроилась у окна, рассеянно наблюдая, как за стеклом проплывают знакомые до боли серые фасады, рекламные щиты и вечно спешащие прохожие. Ей исполнилось всего тридцать семь, но внутри, в самой глубине души, она ощущала себя глубокой старухой, которая давно перестала ждать от жизни чего‑то хорошего. Всё, что могло с ней случиться плохого, — уже случилось, и не один раз. Она работала гримёром в морге, хотя в последнее время эту профессию стали называть модным словом «танатопрактик». Звучало красиво, почти престижно, но суть оставалась той же: каждое утро она входила в царство холода, тишины и чужих утрат, чтобы вернуть замёрзшим лицам успокоение, скрыть следы страданий и тем самым хоть немного облегчить боль тех, кто пришёл прощаться. Динамик над головой прохрипел: «Остановка „Городская больница“». Наталья вздрогнула, поправила сползший с плеча шарф и направилась к выходу, внутренне готовясь к тому, что сегодняшняя смена выдастся непростой.
Едва она переступила порог отделения, как в коридоре послышался характерный стук колёс каталки. Санитары вкатили новый объект — мужчину, которому явно недавно исполнилось шестьдесят, а может, чуть больше. Наталья на ходу натягивала перчатки и привычным движением поправила маску, бросив короткий взгляд на сопровождающие документы. Санитар, пожилой мужчина с усталыми глазами, проследил за её взглядом и негромко произнёс:
— Орлов Николай Сергеевич, шестьдесят три года. Владелец сети ресторанов, довольно известная личность в городе. Сердце остановилось, обширный инфаркт.
Он немного замешкался, оглянулся на дверь и уже почти шёпотом, по‑свойски добавил:
— Там сын его приехал, Павел вроде. Сразу скажу: мужик крайне неприятный, гонору через край, смотрит так, будто мы ему лично должны. Ты поосторожнее с ним.
Наталья молча кивнула и перевела взгляд на покойного. Даже теперь, когда лицо утратило всякое выражение, в его чертах угадывалось что‑то властное, привыкшее повелевать. Крупные черты, плотно сжатые губы, жёсткая линия подбородка — таким людям обычно не отказывают при жизни. «А ведь мог бы ещё жить и жить, — мелькнула невольная мысль. — И рестораны свои развивать, и дела вести. Но вот оно как обернулось».
Она не успела додумать эту мысль до конца: дверь с грохотом распахнулась, врезавшись ручкой в стену, и в помещение буквально ворвался молодой мужчина в идеально сидящем костюме, явно сшитом на заказ. На запястье у него поблёскивали часы, стоимости которых хватило бы на небольшую квартиру — например, на ту самую, которую Наталья снимала в стареньком флигеле на окраине. Его лицо нервно подёргивалось, а движения выдавали крайнее раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Вёл он себя так, будто находился у себя в кабинете, а не там, где даже воздух пропитан чужим горем.
— Где мой отец? — бросил он, не глядя ни на кого из присутствующих, будто персонал был пустым местом.
Наталья спокойно указала в сторону каталки, сохраняя ровный, профессиональный тон:
— Вот, Николай Сергеевич. Примите наши искренние соболезнования. Мы понимаем, как вам сейчас тяжело.
Павел даже не удостоил её взглядом. Он быстро приблизился к телу, мельком взглянул на отца, брезгливо сморщился, словно увидел нечто оскорбительное, и тут же развернулся к Наталье. Его голос зазвучал жёстко, с металлическими нотками:
— Так, слушайте меня внимательно, я повторять не люблю. Никакого вскрытия не будет. Это исключено. Забудьте об этом.
Наталья чуть заметно нахмурилась, но осталась внешне невозмутимой:
— Простите, но решение о вскрытии принимает патологоанатом, а в некоторых случаях и следственные органы. Если есть какие‑то сомнения относительно причин смерти, мы не можем просто так…
Он не дал ей договорить, резко оборвав на полуслове:
— Я сказал — не будет. Значит, не будет. Это воля покойного, мой отец всю жизнь терпеть не мог, когда в нём ковыряются, даже после смерти.
Павел вытащил из кармана белоснежный платок, промокнул вспотевший лоб и продолжил уже с нотками нетерпения:
— Мне нужно, чтобы вы его срочно привели в порядок. Прощание должно состояться завтра утром, кремация сразу после. Времени в обрез, совсем нет.
Наталья покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее:
— Павел, так нельзя. Нужно оформить все документы, дождаться заключения врача, без этого никак. Существует установленный порядок, и мы не можем его нарушить.
В ту же секунду он оказался рядом, практически вплотную. Он шагнул к ней, сокращая расстояние до неприличного, и, не слушая возражений, быстрым, почти неуловимым движением сунул ей в карман халата плотную пачку купюр, перетянутую резинкой. Его пальцы на мгновение замерли на ткани, и он произнёс с нажимом, выделяя каждое слово:
— Вы, кажется, не совсем понимаете ситуацию. Мне это было нужно ещё вчера. Я не могу ждать, у меня нет на это времени. Наследство, бизнес, оформление — каждый день простоя обходится мне в очень приличную сумму. Это вам понятно?
Наталья отшатнулась, словно он ударил её. Деньги в кармане словно обжигали, и щёки залила краска — жгучая, обидная, унизительная. Она уже открыла рот, чтобы вернуть эту пачку и сказать, что существуют законы, которые нельзя обойти никакими деньгами, но Павел смотрел на неё с таким откровенным, неприкрытым презрением, что слова застряли в горле. Его взгляд медленно, уничижительно скользнул по её дешёвой одежде, выцветшему халату, усталому лицу — и вдруг задержался на бейджике, приколотом к груди. Там значилось: «Наталья С., танатопрактик». Он усмехнулся, словно припоминая что‑то.
— А, так это вы та самая… — протянул он. — Слышал я про вас. Мне, между прочим, ещё в наследство вступать, а эта уголовница тут спит на ходу и делает вид, что она здесь самая важная. Работнички, мать вашу.
Наталью словно окатили ледяной водой. Она замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как внутри всё оборвалось. Откуда? Откуда он мог это знать? Бейджик, фамилия… Город маленький, скандал четырёхлетней давности, наверное, до сих пор не забыт. Она никогда, никому, кроме начальника, не рассказывала о том, что с ней случилось. Но люди помнят.
— Что вы сказали? — переспросила она, и голос её прозвучал глухо, словно из пустоты.
Павел ухмыльнулся, наслаждаясь произведённым эффектом:
— А то вы не слышали. Думаете, тут тайна великая? Весь город в курсе, где вы персонал набираете. По объявлениям в тюрьмах, небось, или по знакомству через зону.
Он махнул рукой в сторону отца:
— Давайте, приступайте, и чтоб выглядел как живой, понятно? Чтобы ни одного намёка на то, что он мёртвый. Я заплатил, вы сделали. Всё просто.
Он развернулся, не дожидаясь ответа, и вышел в коридор, с силой захлопнув дверь так, что жалобно звякнуло стекло в шкафу с инструментами.
Наталья стояла неподвижно, глотая слёзы обиды, которые предательски подступали к горлу. Клеймо «уголовницы», казалось, снова проступило на её лбу яркими, пульсирующими буквами. За эти годы она почти привыкла к косым взглядам, к тому, что от неё шарахаются, узнав судимость. Но чтобы вот так, в лицо, с таким презрением, от совершенно чужого человека, который ничего о ней не знает, кроме газетных заголовков… Она глубоко вздохнула, сжала пальцы в кулак и заставила себя успокоиться. Нельзя. Нельзя раскисать, нельзя показывать слабость. Нужно работать.
Она подошла к столику с инструментами, привычным движением взяла кисти, тональный крем, спиртовой раствор. Руки сами знали, что делать, даже когда мысли были далеко. Наталья принялась за работу, осторожно, почти нежно касаясь лица покойного, разглаживая застывшие морщины, возвращая коже естественный оттенок. И чем больше она погружалась в этот привычный ритм, тем дальше уносили её воспоминания — туда, где её жизнь ещё не рассыпалась на осколки, где у неё было имя, будущее и вера в людей.
Мама умерла, когда ей едва исполнилось пять лет. Отец, простой инженер на заводе, вырастил её один, вложив в дочь всё, что у него было: честность, порядочность и искреннее, бескорыстное желание помогать другим. Он никогда не учил её громким словам, просто показывал своим примером, как нужно жить. Наверное, поэтому она выбрала медицину. Не ради денег или статуса, а потому что хотела спасать, возвращать к жизни, дарить надежду. И у неё это получалось. В прошлой жизни Наталья была блестящим кардиохирургом, её руки называли золотыми. Она бралась за те сложнейшие случаи, от которых отказывались другие, более опытные коллеги, и сердца, уже готовые остановиться навсегда, снова начинали биться ровно и уверенно. Ей прочили заведование отделением, научные степени, блестящую карьеру.
Всё летело кувырком в одно мгновение. Это случилось в ночную смену. Её коллега Алла, женщина амбициозная, но, увы, обделённая настоящим талантом, давно завидовала успехам Натальи глухой, разъедающей душу завистью. В ту ночь Алла незаметно пробралась в процедурную и подменила ампулы с препаратом, который Наталья назначила тяжелому послеоперационному пациенту. Ничего не подозревая, Наталья отдала распоряжение медсестре. Реакция оказалась мгновенной и необратимой: пациент впал в глубокую кому. Началось следствие. Наталья требовала экспертиз, проверок, анализа состава, но все улики указывали на неё. Лишние ампулы, те самые, с изменённым содержимым, нашли в её личном ящике в ординаторской. Суд был скорым, приговор — беспощадным. Четыре года колонии общего режима за преступную халатность, повлёкшую тяжкие последствия. Никто не хотел слушать оправданий женщины в белом халате, которая, по мнению суда, убила пациента собственными руками.
Но самым страшным, что было страшнее тюрьмы, стало предательство мужа. Денис, с которым они прожили семь лет, которого она считала опорой и надёжной стеной, отрёкся от неё в первый же месяц после ареста. Он не приехал ни разу — ни на свидание, ни на суд. Не прислал ни одной передачки, не написал ни строчки. А через полгода через адвоката передал короткую записку, холодную, как лезвие ножа: «Я не собираюсь жить с уголовницей. Ты испортила мне репутацию, меня отовсюду увольняют. Прощай». Пока она была в заключении, он, пользуясь доверенностями и юридическими лазейками, оформил на себя квартиру, машину, дачу — всё, что они наживали вместе. На свободу Наталья вышла с пустыми руками, с клеймом судимости и сломанной судьбой.
Двери всех клиник захлопнулись перед ней мгновенно. Её даже не слушали: едва слышали статью, лицо каменело, и следовало стандартное: «Извините, мы не можем рисковать репутацией. С вашим прошлым нам не по пути». Она пыталась устроиться медсестрой в частные центры, санитаркой в хосписы, даже сиделкой — везде было одно и то же. Денис выставил её вещи на лестничную клетку в день ареста. Некоторое время она скиталась по бывшим подругам, которые быстро устали от благотворительности, потом ночевала на вокзале, прячась от милиции в залах ожидания. Ей казалось, что жизнь кончилась, осталось только дотянуть до какого‑то финала.
Но однажды ей невероятно повезло. Она нашла объявление о сдаче флигеля на окраине, позвонила, и хозяйка, добрая старушка Вера Степановна, глянув на неё внимательными, выцветшими от времени глазами, не стала требовать справок и рекомендаций. Она просто сказала: «Живи, дочка. Вижу, настрадалась ты от жизни, и без того хватит». Вот так у Натальи снова появился угол, где можно было закрыть дверь и чувствовать себя в безопасности. Но работу найти было гораздо сложнее. После месяцев унижений и бесплодных поисков она оказалась здесь, в городском морге — в месте, куда никто не стремился из-за специфического запаха, тяжёлой атмосферы и смехотворной зарплаты.
Однажды, ближе к вечеру, Владимир Васильевич вызвал её к себе в кабинет. Мужчина суровый, с въедливым взглядом, он долго изучал её диплом, трудовую книжку и справку об освобождении. Потом хмыкнул:
— Кардиохирург, значит? — Он покачал головой, не скрывая скептицизма. — Диплом, может, и есть. А руки помнят что-нибудь, или всё там, на зоне, забыли? А ну‑ка покажи, чему тебя учили.
Он устроил ей настоящий экзамен прямо в секционной, без предупреждения. Задавал каверзные вопросы по топографической анатомии, заставлял показывать владение инструментами, описывать последовательность действий при разных видах смерти. Наталья отвечала чётко, быстро, уверенно. Память и руки — единственное, что у неё осталось от прошлой жизни, — не подвели. Владимир Васильевич долго молчал, потом хмыкнул уже по-другому, с нотками уважения:
— Ладно, вижу, не врёшь. Руки у тебя, похоже, и правда золотые, хоть судьба и потрепала изрядно. Санитаркой возьму, больше пока ничего предложить не могу. А там посмотрим, как себя проявишь.
Наталья была благодарна и за это. Она мыла полы, чистила инструменты, выполняла самую чёрную, самую тяжёлую работу, но делала это с какой‑то отчаянной тщательностью. И постепенно, шаг за шагом, её профессионализм, спокойствие и природная аккуратность начали приносить плоды. Владимир Васильевич доверил ей первые гримёрные работы, потом более сложные случаи, а через год перевёл в танатопрактики.
— Слушай, тут такое дело, — говорил он неторопливо, взвешивая каждое слово. — Танатопрактик наш, Семёнов, запил горькую, на работу не выходит, заявление об увольнении прислал с похмелья. Место освобождается. Не хочешь попробовать? Работа, сам понимаешь, тонкая: гримировать, одевать, приводить в порядок — чтобы люди в гробу выглядели как живые, умиротворённые. Тут не столько квалификация нужна, сколько отношение к покойному. Думаю, ты справишься.
Наталья тогда ответила коротко, но твёрдо:
— Справлюсь, Владимир Васильевич. Спасибо вам за доверие.
Так она стала гримёром, и за несколько месяцев ни разу не дала повода усомниться в своём профессионализме. Родственники усопших нередко благодарили её со слезами на глазах: «Спасибо, доктор, он у вас как спящий, такой спокойный, родной». Но денег в морге платили немного, едва хватало на съёмный флигель да самое необходимое, а Наталья втайне мечтала накопить на собственную маленькую квартиру — однокомнатную, скромную, но свою, где можно запереть дверь и ни от кого не зависеть, не бояться, что завтра хозяйка попросит съехать. Поэтому по вечерам, возвращаясь в холодный, продуваемый ветрами флигель, она садилась за старенький, купленный с рук ноутбук и подрабатывала онлайн-консультантом на анонимном медицинском форуме. Никто не спрашивал у неё дипломов и сертификатов, а советы по кардиологии, которые она давала под вымышленным ником, были по‑настоящему ценными: опыта и знаний у неё сохранилось куда больше, чем у иных практикующих врачей в районных поликлиниках.
Наталья тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и заставила себя вернуться в реальность. Хватит раскисать, нужно работать. Николай Сергеевич Орлов, вернее, его тело, ждало, но ещё больше ждал его нетерпеливый сын, который, судя по всему, мечтал как можно скорее отправить отца в крематорий. Наталья взяла со столика баночку с тональным кремом, привычным движением набрала немного на спонж и потянулась к лицу покойного. Пальцы едва коснулись щеки, и она вздрогнула так, будто прикоснулась к раскалённому металлу. Кожа под рукой не была ни холодной, ни восковой, ни мертвенно‑застывшей. Она отчётливо сохраняла тепло. Наталья отдёрнула руку, испуганно замерла.
— Не может быть… — прошептала она одними губами, не веря собственным ощущениям.
Может, ей просто показалось? В помещении слишком жарко? Но в морге всегда поддерживают низкую температуру, это она знала точно. Наталья снова прикоснулась к лицу, на этот раз медленнее, осторожнее. Кожа была тёплой — не такой, как у живого человека, но определённо не трупной. Профессиональным, отточенным за годы хирургической практики движением она приложила пальцы к сонной артерии и замерла, затаив дыхание. Секунда, две, три… И вдруг под подушечками пальцев возник едва уловимый, слабый толчок. Долгая, мучительная пауза. Ещё один. Снова пауза. Пульс был нитевидным, почти исчезающим, но он существовал — редкий, неуверенный, похожий на последний стук сердца, запертого в клетке неподвижного тела.
У Натальи перехватило дыхание. Перед ней лежал не покойник, а живой человек, впавший в глубокую кому, которую врачи скорой ошибочно приняли за смерть.
— Господи, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё оборвалось. — Да он же жив.
И в ту же секунду произошло то, от чего волосы у неё на затылке зашевелились. Рука Николая Сергеевича, безжизненно покоившаяся на груди, дёрнулась. Пальцы судорожно сжались и мёртвой хваткой стиснули её запястье. Наталья вскрикнула от неожиданности, но руку не вырвала. Она смотрела на лицо мужчины, и ей показалось, что веки его едва заметно дрогнули, словно он изо всех сил пытался разлепить их, прорвать эту вязкую, свинцовую пелену между жизнью и небытием.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник Павел. Судя по всему, нетерпеливый наследник пришёл проверить, почему эта странная уголовница так долго возится с его отцом. Увидев Наталью, стоящую в оцепенении и держащую покойного за руку, он мгновенно взбеленился.
— Ты что здесь вытворяешь? — голос его сорвался на фальцет. — Я тебе деньги за что заплатил? Сидеть и в окно смотреть? Работать немедленно!
Он подлетел к каталке, багровый от ярости, и почти прокричал, брызгая слюной:
— Мне нужно, чтобы ты начинала бальзамирование. Прямо сейчас. Я ждать не намерен. Утром кремация, всё должно быть готово.
Наталья прекрасно понимала, что такое бальзамирование, и для живого человека эта процедура означала бы мучительную, страшную смерть, по сути — преднамеренное убийство. И в этот миг в ней проснулась та самая Наталья, которая когда‑то с блеском проводила сложнейшие операции, которая привыкла бороться за жизнь пациента до последнего удара сердца. Она отбросила страх перед богатым хамом, расправила плечи и загородила собою каталку, как когда‑то загораживала операционный стол от нерадивых медсестёр.
— Нет, — отрезала она твёрдо, чеканя каждое слово. — Ваш отец жив. Я ничего не буду делать.
Павел опешил от такой наглости и даже попятился на шаг.
— Что? — Павел смотрел на неё, как на умалишённую. — Жив? Ты совсем с ума сошла? У тебя там, в колонии, мозги напрочь отсохли? Врачи скорой констатировали смерть, есть документы, справки. Он мёртв.
— Нет, — Наталья стояла насмерть, вцепившись обеими руками в бортик каталки. — У вашего отца есть пульс. Кожа тёплая. Он только что сжал мою руку. Это кома. Или летаргия. Ему срочно нужна медицинская помощь, реанимация.
— С дороги, — процедил Павел сквозь зубы и попытался оттолкнуть её. — Я сейчас охрану вызову, и тебя отсюда вышвырнут пинком под зад. Делай свою гребаную работу, или я сделаю так, что ты даже полы мыть нигде больше не устроишься. Я тебя уничтожу, поняла?
Наталья понимала: спорить с ним бесполезно. Он не поверит ни единому её слову, для него она — бывшая зечка, мусор под ногами. Ей нужна была помощь профессионала, человека, чьё мнение здесь имело вес.
— Григорий Петрович! — закричала она что было сил. — Григорий Петрович, срочно сюда!
В помещение, тяжело переваливаясь и недовольно сопя, вбежал дежурный патологоанатом Соколов — грузный мужчина с вечно красным, обрюзгшим лицом и бегающими, словно маслянистыми глазками.
— Что за шум? — пробурчал он, оглядывая присутствующих. — Наталья, ты чего орёшь, покойников распугаешь? У нас тут тишина должна быть.
— Григорий Петрович, — Наталья схватила его за рукав халата, вцепилась мёртвой хваткой. — Посмотрите внимательно. Покойный… простите, пациент — жив. У него пульс, кожа тёплая, он сжал мою руку. Пожалуйста, проверьте сами. Ему срочно нужна реанимация.
Григорий Петрович недовольно поморщился, но всё же, нехотя, приблизился к каталке. Павел стоял тут же, скрестив руки на груди, и сверлил патологоанатома тяжёлым, давящим взглядом, в котором явственно читалось: «Сделай как надо». Соколов мельком, чисто формально прикоснулся к шее Николая Сергеевича, подержал пальцы секунду, затем нервно приподнял веко, заглянул в остекленевший зрачок и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Ну? — с нажимом спросил Павел, не сводя с него глаз. — Скажите вы наконец этой психованной, что мой отец мёртв, и пусть приступает к своим прямым обязанностям.
Григорий Петрович закашлялся, отвёл взгляд в сторону и заговорил быстро, скороговоркой, словно оправдываясь и пытаясь поскорее закончить неприятный разговор:
— Да, да, конечно, всё в порядке. Наталья, ну что ты в самом деле панику на пустом месте разводишь? Какой пульс? Тебе показалось, бывает. А то, что руку сжал — так это обычные посмертные мышечные спазмы, когда трупное окоченение начинается. Мышцы сокращаются, бывает такое, вполне нормальное явление.
Наталья смотрела на него с ужасом, не веря собственным ушам.
— Какие спазмы, Григорий Петрович? — она почти кричала, пытаясь пробиться сквозь его равнодушие. — Вы же врач! Вы не хуже меня знаете, что при трупном окоченении мышцы каменеют, а не сокращаются ритмично. У него кожа тёплая, пульс есть, хоть и нитевидный. Проверьте ещё раз! Послушайте сердце, в конце концов.
Григорий Петрович побагровел, на щеках выступили неровные красные пятна, и он перешёл на грубый, начальственный тон:
— Ты что, учить меня вздумала? Санитарка, можно подумать. Знай своё место, Наталья. Делай что велено, гримируй, и не выдумывай того, чего нет. Всё, разговор окончен.
Наталья заметила, как патологоанатом на мгновение обменялся с Павлом коротким, быстрым взглядом — и в этом мимолётном жесте прочитала то, что не могла прочитать в медицинских документах. Она видела такие взгляды раньше, в женской колонии, где за спиной надзирателей перемигивались решалы и блатные, заключая свои тёмные сделки. Соколов сознательно, намеренно лжёт. Неужели Павел успел его подкупить?
Павел, удовлетворённо усмехнувшись, развёл руками:
— Ну вот, слышала? Авторитетный специалист сказал: в морг привезли — значит, покойник. Всё, прекращай цирк. Приступай к бальзамированию, живо.
— Я не дам вам его убить, — Наталья вцепилась в каталку с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Я сейчас полицию вызову.
— Вызывай, — Павел рассмеялся, и смех его прозвучал жёстко, презрительно. — Кто тебе поверит, бывшей уголовнице? Твоё слово против заключения уважаемого врача с тридцатилетним стажем. У тебя просто галлюцинации от стресса, переработала, вот и мерещится всякое. Думаешь, полиция станет разбираться?
Он шагнул к ней, явно намереваясь силой оттащить от каталки. Наталья не двинулась с места. Внутри у неё всё кипело, но она стояла до конца, заслоняя живого человека, которого здесь все упорно считали мёртвым. В коридоре уже начали собираться санитары, привлечённые шумом, назревал громкий, неприятный скандал.
Продолжение :