Не родись красивой 96
— Ольгу освободят? — радостно, почти шёпотом проговорил Кондрат.
Матвей посмотрел строго.
— Вот этого я тебе обещать не могу. С этапа никого не снимают.
Слова эти прозвучали холодно и отрезвляюще.
— Так она… поедет до Сибири? — вырвалось у Кондрата. — Или поезд уже там?
— Нет, — ответил Матвей. — Поезд ещё даже не дошёл до пересыльного пункта.
Он посмотрел на Кондрата внимательно, словно понимая, какое значение для того имеет каждая сказанная им фраза.
—Вот там,, продолжал Матвей, понизив голос,, если бумага окажется на месте, может быть, её и освободят. На этих пунктах люди сидят неделями и даже месяцами.
Слова Матвея звучали вроде бы спокойно, деловито, но Кондрат ловил в них каждую интонацию, каждую паузу.
— И как же теперь её вызволить? — не выдержал он. — Что делать?
— Не думай так далеко. Бумаги пока нет. Её нужно сначала дождаться. Сам знаешь: сегодня – одно, завтра - другое, — Матвей говорил тихо. —будем надеяться, что всё будет, как надо.
— А если нет? — спросил Кондрат почти шёпотом.
Матвей помолчал.
— Ну… если нет, будем ориентироваться по обстоятельствам.
Эти слова не утешали, но в них была логика — холодная, служебная, такая, какой и жила вся эта система.
— А Николай? — вдруг спросил Кондрат. Этот вопрос вырвался сам собой.
— А Николай, скорее всего, довезёт состав до пересыльного пункта, — ответил Матвей. — А там получит новое задание.
Кондрат удивлённо посмотрел на него.
— Он теперь служивый, — продолжил Матвей. — Куда скажут, туда и пойдёт.
Кондрат хотел сказать и спросить ещё многое. Слова теснились в голове, путались, требовали выхода. Но он осёкся. Та новость, что Ольга признана невражеским элементом, была уже настолько большой, настолько почти невозможной, что выдвигать какие-то новые просьбы, настаивать, высказывать сомнения — казалось и глупым, и неблагодарным.
— Матвей… я тебе обязан, — начал он и тут же сбился. — Я… сначала…
Он вздохнул, собрался.
— А насчёт брата… ты точно уверен, что он не останется на пересылке?
— Точно, Кондрат, — ответил Матвей. — Не останется. Поедет дальше. Туда, куда направят конвойную бригаду.
Кондрат был поражён этой новостью. Почему-то раньше он даже не задумывался о том, что дороги Николая и Ольги могут так быстро разойтись. Он не слышал, что конвойные войска не сопровождают арестованных до самого конца пути.
— Ладно, Матвей… благодарю тебя, — тихо сказал он. — Только постарайся добыть эту бумагу, как можно раньше. А я в долгу не останусь.
— Кондрат, для тебя и так сделали невозможное. С такой скоростью ни одно дело не рассматривалось.
— Понимаю, — кивнул Кондрат. — Потому и благодарю. И всё же… прошу ещё раз. В последний.
Матвей усмехнулся устало.
— Эх, Кондрат, Кондрат… не зарекайся. В прошлый раз ты тоже думал, что это в последний.
— По незнанию думал, — ответил Кондрат.
— Вот то-то и оно, — вздохнул Матвей. — Никто не знает, что судьба нам подкинет завтра.
Он помолчал, потом добавил:
— Ладно. Посмотрим, что можно сделать.
— Спасибо тебе, Матвей. Спасибо, — искренне сказал Кондрат.
—Только ведь знаешь,, Матвей посмотрел на него серьёзно,, мы с тобой маленькие сошки. Никто и ничем тут не распоряжается. Каждый сидит на своём месте и отвечает только за него. А дальше… как получится.
— Да-да, понимаю, — тихо ответил Кондрат.
Матвей протянул руку.
— Бывай, Кондрат. Мне пора.
— Бывай.
Кондрат вышел с тяжёлым, но светлым чувством внутри. Он был искренне благодарен Матвею — и за помощь, и за эту долгожданную, выстраданную новость о том, что Ольгу всё-таки могут освободить.
--
Кондрат, несмотря на усталость, которая тяжёлым камнем тянула плечи к земле, был необычайно доволен прожитым днём. Он давно не чувствовал такого, когда внутри будто что-то медленно, осторожно распрямляется, позволяя сделать полный вдох. Он никак не ожидал, что вокруг его имени вдруг возникнет почти геройский ореол: слова благодарности, крепкие рукопожатия, одобрительные взгляды. Всё это было для него непривычно и не слишком важно.
Главным было другое.
Новости об Ольге превзошли всё, на что он смел надеяться. Её освобождение, не на словах, не в туманных обещаниях, а оформленная бумагами, признанная людьми, имеющими власть,, казалась почти чудом. Кондрат ловил себя на том, что всё время возвращается мыслями к одному и тому же: если её освободят, то все эти тревоги, бессонные ночи, рискованные шаги были не напрасны. Он шёл правильно.
**
Евдокия потеряла всякий покой. Кондрата не было дома почти две недели. Он предупреждал, что задержится, говорил об этом спокойно, будто между делом, но материнское сердце не знало покоя. Слухи, дошедшие до деревни о пойманных в Сосновке бандитах, о стрельбе, о раненом милиционере, тревожили её всё сильнее. Евдокия была почти уверена: без её сына тут не обошлось. Она пыталась отгонять эти мысли, но они возвращались снова и снова.
Когда глубокой ночью в дверь постучали, сердце у неё ухнуло вниз.
«Неужто опять что случилось?» — мелькнуло в голове.
Она поспешно подошла к двери, дрожащими руками отодвинула засов — и увидела перед собой Кондрата. Живого. Целого. Усталого, но стоящего на ногах.
— Кондрат, сынок! — вскрикнула она и, не сдержавшись, бросилась ему на шею.
Он неловко обнял её, чуть поморщившись от резкого движения, но тут же мягко проговорил:
— Ну-ну-ну, будет, будет, мамань… Что ты. Со мной всё хорошо.
И только теперь Евдокия почувствовала, как из грудь покидает застоявшийся страх, уступая место тёплой, болезненной радости.