– Аня, он опять к тебе ломился ночью, соседи жаловались, – Михаил говорил тихо, но я слышала, как он сжимает кулаки. – Ты не можешь так дальше.
Я сидела на краю чужой кровати, в съемной квартире, где пахло чужими обоями и чужой жизнью. Мои вещи стояли в коробках у стены. Я не хотела их разбирать, потому что это означало бы признать: я сбежала. Из собственного дома. От родного человека.
– Миша, не начинай, – я потерла виски. Голова раскалывалась. – Я не могу его выгнать. Это брат мамы. Единственный, кто у меня остался.
– Он алкоголик, Анна.
– Он человек, который потерял сестру.
Михаил сел рядом, обнял меня за плечи. Пах его одеколоном и стиркой, домом, которого у меня больше не было.
– И ты тоже её потеряла, – сказал он. – Но ты же не превратила квартиру в притон.
Я вырвалась из его объятий и встала. За окном моросил октябрьский дождь. Серый, бесконечный, как моя жизнь последние полгода.
Мама умерла в марте. Быстро, страшно, несправедливо. Рак, который не заметили вовремя. Три месяца между диагнозом и концом. Я не успела ни попрощаться, ни сказать всё, что хотела. Просто в один день её не стало.
Дядя Валентин Петрович приехал на похороны пьяным. Я тогда ещё держалась, всё организовывала, встречала людей, благодарила за соболезнования. А он стоял у гроба и плакал так, что все отворачивались. Громко, неприлично, по-детски. Мне было стыдно и жалко его одновременно.
После поминок он остался. Сказал, что не может вернуться в свою комнату в общежитии. Что там пусто и холодно. Что мама была единственным человеком, который его понимал.
Я разрешила ему пожить. Думала, неделю, две. Время пройдёт, боль притупится, он уедет.
Но дядя не уехал. Он начал пить. Сначала по вечерам, потом по утрам. Приводил каких-то людей, таких же потерянных и пропитых. Они сидели на кухне, курили, хотя я просила не курить в квартире. Орали, смеялись, ругались матом. Однажды я пришла с работы и обнаружила на диване незнакомого мужика, который храпел, раскинув руки.
Я пыталась разговаривать с дядей. Умоляла, требовала, плакала. Он обещал завязать, просил прощения, целовал мои руки. А на следующий день всё повиторялось.
Михаил предлагал вызвать полицию, поменять замки, выставить дядю на улицу. Но я не могла. Это был брат моей мамы. Человек, который в детстве дарил мне игрушки и водил в зоопарк. Который сидел рядом, когда мама лежала в больнице, и молчал, потому что слов не было ни у кого.
Тогда я просто сбежала. Сняла эту квартиру, перевезла свои вещи, заперла свою комнату на ключ. Оставила дядю одного в трёхкомнатной квартире, которая была теперь наполовину моей.
– Он звонил тебе? – спросил Михаил.
Я кивнула.
– Вчера. Просил денег. Сказал, что ему нечего есть.
– И ты дала?
– Перевела две тысячи.
Михаил вздохнул, но ничего не сказал. Он никогда не читал мне нотации, не упрекал. Работал психологом в центре помощи семьям, видел всякое. Может, поэтому понимал больше, чем я сама.
– Знаешь, что он на них купит, – тихо сказал он.
– Знаю.
Мы помолчали. Дождь стучал по подоконнику. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
– Миша, я не знаю, что делать, – призналась я. – Я просто не знаю.
Он подошёл, обнял меня сзади, прижал к себе.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он. – Обязательно придумаем.
***
Прошла ещё неделя. Я ходила на работу, возвращалась в съёмную квартиру, готовила ужин, смотрела сериалы, которые не запоминались. Жизнь превратилась в какую-то серую массу без вкуса и смысла.
Дядя звонил каждые два-три дня. Просил денег, обещал исправиться, ругал меня за то, что я бросила его. Я слушала, переводила деньги, клала трубку и плакала. Михаил молчал, но я видела, как он сжимает челюсти.
Однажды вечером он пришёл с работы позже обычного. Сел за стол, где я уже расставила тарелки, и посмотрел на меня странным взглядом.
– Я тут подумал, – начал он.
– О чём?
– О твоём дяде.
Я застыла с ложкой в руке.
– Миша, пожалуйста, не сейчас.
– Нет, выслушай, – он говорил мягко, но настойчиво. – Мы всё время думаем, как от него избавиться. Как выгнать, как заставить уйти, как прекратить этот кошмар. Правильно?
– Ну да, – я поставила ложку. – А что не так?
– Мы воюем против него. А он не враг, Аня. Он просто потерянный человек.
Я молчала. Внутри всё сжалось в тугой комок.
– Ты же сама говорила, что он не всегда был таким, – продолжал Михаил. – Что раньше работал, жил нормально. Что-то сломалось в нём, когда умерла твоя мама. Понимаешь, о чём я?
– Понимаю, но что это меняет?
– Может, надо не бороться с ним, а попробовать ему помочь? По-настоящему.
Я усмехнулась.
– Миша, я пыталась. Говорила, уговаривала, давала деньги. Ничего не работает.
– Потому что ты даёшь ему деньги и слова. А ему нужно совсем другое.
– Что?
Михаил помолчал, подбирая слова.
– Смысл, – наконец сказал он. – Причина вставать по утрам. Твоя мама была для него этой причиной. Она звонила ему, приглашала в гости, интересовалась его жизнью. Она была ниточкой, которая связывала его с миром. Эта ниточка оборвалась. И он упал в пустоту.
Я слушала, и слёзы сами собой набегали на глаза.
– И что ты предлагаешь? – спросила я. – Стать для него этой ниточкой? Я не могу, Миша. У меня нет сил.
– Не ты, – он взял меня за руку. – Но мы можем попробовать найти ему эту ниточку.
***
План Михаила казался безумным. Но других идей не было.
Мы знали одну женщину, Нину Ивановну. Она жила в нашем районе, работала вахтёршей в поликлинике. Вдова, детей нет, одна. Михаил несколько раз беседовал с ней в рамках волонтёрской программы центра, где работал. Говорил, что она хороший человек, добрый, но очень одинокий.
– Ты хочешь познакомить моего пьющего дядю с одинокой женщиной? – переспросила я. – Серьёзно?
– А что теряем? – пожал плечами Михаил. – В худшем случае ничего не выйдет. В лучшем, у обоих появится кто-то.
– Миша, это бред.
– Это попытка, – поправил он. – Попытка лучше, чем просто сидеть и ждать, пока всё развалится окончательно.
Я думала об этом всю ночь. Ворочалась, не могла заснуть. В голове крутились одни и те же мысли. А вдруг? А вдруг это сработает? Или хотя бы что-то изменит?
Утром я позвонила дяде. Он ответил не сразу, голос был хриплый, сонный.
– Дядь Валя, это я.
– Анечка, – он обрадовался. – Ты меня простила?
– Приходи сегодня к нам в гости, – сказала я быстро, чтобы не передумать. – Вечером. К семи. Адрес скину.
– Куда это?
– К нам. Мы тут снимаем квартиру. Приходи, поговорим.
– Я приду, обязательно приду, – он говорил взахлёб. – Анечка, я так скучал. Так плохо без тебя.
– Только приходи трезвым, – твёрдо сказала я. – Иначе не впущу. Ясно?
– Ясно, ясно, – заверил он. – Я постараюсь, честное слово.
Я положила трубку и посмотрела на Михаила.
– Готово. Теперь твоя очередь.
Михаил позвонил Нине Ивановне. Объяснил ситуацию коротко, без лишних подробностей. Пригласил на чай, познакомиться с хорошими людьми.
***
Дядя пришёл в семь ровно. Постучал негромко, несмело. Я открыла дверь и едва узнала его.
Он побрился. Надел чистую рубашку, немного мятую, но чистую. Волосы причесал, пригладил водой. В руках держал пакет с печеньем. Глаза красные, руки дрожат, но он старался. Я видела, как он старался.
– Здравствуй, Анечка, – сказал он тихо.
– Здравствуй, дядь Валя. Проходи.
Он вошёл, огляделся. Квартира была маленькая, однокомнатная, но уютная. Михаил накрыл на стол, поставил чайник.
– Вот, принёс, – дядя протянул пакет. – Извини, что немного. Денег совсем нет.
– Спасибо, – я взяла печенье. – Садись.
Мы сели за стол втроём. Молчали. Дядя крутил в руках салфетку, не знал, куда деть глаза.
– Дядь Валя, – начал Михаил. – Как ты себя чувствуешь?
– Да нормально, – пожал плечами дядя. – То есть не очень. Но держусь.
– Один тяжело?
Дядя кивнул.
– Очень тяжело. Я не привык один. Раньше мама Анина звонила, приглашала. Мы с ней чай пили, разговаривали. Она понимала меня.
Голос его дрогнул. Он замолчал, сжал губы.
– Извини, – пробормотал он. – Я не хотел.
– Ничего, – сказала я. – Мне тоже её не хватает.
Мы помолчали. Михаил налил чай. В дверь постучали.
– Это Нина Ивановна, – сказал Михаил. – Я пригласил ещё одного гостя. Ты не против, Валентин Петрович?
Дядя растерялся.
– Нет, конечно. А кто это?
– Сейчас познакомитесь.
Михаил открыл дверь. Вошла женщина лет пятидесяти восьми, полная, в сером пальто и платке. Лицо усталое, добрые глаза.
– Здравствуйте, – сказала она. – Я не помешала?
– Нет, что вы, проходите, – я встала. – Это Нина Ивановна. А это мой дядя, Валентин Петрович.
Дядя встал, неловко протянул руку. Нина Ивановна пожала её.
– Очень приятно.
– Мне тоже, – пробормотал дядя.
Мы сели снова, уже вчетвером. Михаил подливал чай, подкладывал печенье. Разговор не клеился. Все молчали, переглядывались.
Наконец Нина Ивановна спросила:
– Валентин Петрович, а вы работаете?
Дядя покраснел.
– Нет. То есть раньше работал. Слесарем. Но потом, – он замялся. – В общем, бросил.
– Понятно, – она кивнула. – А жалко. Руки-то золотые, небось?
– Да вроде умел что-то, – дядя оттаял немного. – Всё мог починить. Краны, замки, мебель. Меня даже соседи звали.
– Вот видите, – Нина Ивановна улыбнулась. – А у меня как раз кран течёт. Замучилась уже. Сантехников вызывала, денег дерут бешеные, а толку ноль.
Дядя оживился.
– Так это ерунда. Я бы за полчаса починил. Прокладку поменять, может, кран-буксу. Копейки стоит.
– Правда? – Нина Ивановна посмотрела на него с надеждой. – А вы не могли бы посмотреть? Я, конечно, заплачу.
– Да что вы, какие деньги, – замахал руками дядя. – Я с удовольствием. Вы скажите только, когда удобно.
– Хоть завтра.
– Ну так завтра и приду.
Они переглянулись и улыбнулись одновременно. Я посмотрела на Михаила. Он едва заметно кивнул.
***
Дядя пошёл к Нине Ивановне на следующий день. Вернулся вечером, трезвый. Рассказывал, как чинил кран, как она его чаем поила, пирогами кормила. Говорил, что она хорошая женщина, простая, без выкрутасов.
Через неделю позвонила Нина Ивановна.
– Анечка, ваш дядя, он совсем один? – спросила она.
– Да, один.
– А почему он в общежитии живёт? У вас же квартира большая.
Я не знала, что ответить.
– Так вышло, – сказала я неуверенно. – Мы не очень ладили в последнее время.
– Понятно, – она помолчала. – Просто он мне рассказывал. Про вашу маму. Про то, как тяжело ему было. Я подумала, может, он к нам переедет? У меня комната пустует, сын уехал давно, не возвращается. Я одна, страшно иногда. А Валентин Петрович человек хороший, я вижу. Просто запутался в жизни.
У меня перехватило дыхание.
– Нина Ивановна, вы серьёзно?
– Серьёзно. Конечно, если вы не против. И если он сам захочет.
Я сказала, что подумаю. Положила трубку и заплакала. От облегчения, от стыда, от благодарности. Михаил обнял меня, гладил по волосам.
– Видишь, – сказал он тихо. – Не всё потеряно.
***
Дядя переехал к Нине Ивановне через две недели. Я помогала ему собирать вещи в общежитии. Комната была крошечная, грязная, с облезлыми стенами. Пахло сыростью и безнадёжностью.
– Как ты тут жил, дядь Валя? – спросила я.
– Не жил, – ответил он. – Существовал.
Мы молча сложили его одежду в сумки. Немного было вещей, всё старое, потрёпанное.
– Анечка, – вдруг сказал дядя. – Прости меня. За всё. За то, что напугал тебя. За то, что испортил твою жизнь.
– Не надо, – я отвернулась. – Всё нормально.
– Нет, не нормально, – он подошёл, взял меня за руки. – Я понимаю, что натворил. Я был эгоистом. Думал только о своей боли. А ты тоже страдала, я же видел. Но не мог остановиться.
– Дядя, правда, всё хорошо.
– Хочу, чтобы ты знала, – он смотрел мне в глаза. – Я брошу пить. Обещаю. Ради Нины Ивановны. Ради себя. Ради твоей мамы. Она бы не хотела видеть меня таким.
Я обняла его. Он был худой, костлявый, пах табаком и одеколоном. Но он был живой. И в нём ещё теплилась надежда.
***
Прошло три месяца. Дядя не пил. Я знала точно, потому что Нина Ивановна звонила каждую неделю, рассказывала, как дела.
Он устроился на работу в домоуправление. Чинил краны, замки, батареи. Получал небольшие деньги, но честные. Покупал продукты, помогал Нине Ивановне по хозяйству. Они вместе ходили в магазин, смотрели телевизор, готовили ужин. Жили тихо, спокойно, по-семейному.
Однажды они пришли к нам в гости вместе. Нина Ивановна испекла пирог, дядя принёс цветы. Мы сидели на кухне, пили чай, говорили о погоде, о работе, об обычных вещах. Дядя рассказывал про соседей, которых он называл по именам. Про то, как починил Марье Семёновне дверь, а она ему борща наварила. Про то, как помог дворнику снег чистить.
Он был другим. Лицо посвежело, глаза ясные. Руки не дрожали. Говорил спокойно, без надрыва. Смеялся.
Нина Ивановна смотрела на него с такой нежностью, что мне стало тепло на душе.
– Анечка, – сказал дядя, когда мы остались вдвоём на кухне. – Я хочу кое-что предложить.
– Что?
– Твоя квартира. Мамина квартира. Там же две доли, твоя и моя. Я хочу выкупить твою долю. Или продать свою тебе. Как решишь.
Я растерялась.
– Зачем?
– Потому что так будет правильно, – он говорил серьёзно. – Я не хочу висеть над тобой грузом всю жизнь. Хочу, чтобы ты была спокойна. Чтобы знала, что это твоё, и никто не помешает.
– Дядя, ты же там не живёшь.
– Я там не буду жить, – кивнул он. – Я с Ниной Ивановной. Там мой дом теперь. А мамина квартира пусть будет твоей. Совсем твоей.
– Но денег же нужно много.
– Я накоплю, – он улыбнулся. – Работаю ведь. Не пью. Откладываю. Нина Ивановна помогает. Ещё полгода, и насобираю.
Я смотрела на него и не верила. Этот человек, который ещё недавно валялся пьяный на моём диване, теперь планировал будущее. Копил деньги. Работал.
– Спасибо, дядя, – прошептала я.
– Это тебе спасибо, – он обнял меня за плечи. – Ты не бросила меня. Хотя могла. Имела право. Но не бросила.
***
Ещё через полгода я вернулась в мамину квартиру. Наша с дядей сделка состоялась. Он выкупил мою долю, я его. Теперь квартира была полностью моей.
Михаил помог мне сделать ремонт. Мы перекрасили стены, поменяли мебель, выкинули всё старое и грустное. Открыли окна, впустили свет и воздух.
Я разбирала мамины вещи. Нашла фотографии, письма, её любимую кружку. Села на пол и заплакала. Долго, горько, как не плакала с самого начала.
Михаил сел рядом, обнял меня. Молчал. Просто был рядом.
– Я так скучаю по ней, – сказала я сквозь слёзы.
– Я знаю.
– Она бы хотела, чтобы я вернулась сюда?
– Конечно, хотела бы, – он поцеловал меня в макушку. – Она любила тебя больше всего на свете.
– И дядю тоже любила.
– И дядю тоже. Она бы гордилась вами обоими.
Мы сидели на полу среди коробок, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Как в самые тёмные моменты может появиться свет. Как люди, которых ты считал потерянными, вдруг находят дорогу. Как история о прощении может начаться с одного маленького шага навстречу.
Мама учила меня быть сильной. Бороться, не сдаваться, отстаивать своё. Но она забыла научить меня другому. Тому, что иногда сила не в борьбе против, а в попытке понять. Протянуть руку. Дать второй шанс.
Я научилась этому сама. Нет, не сама. Вместе с Михаилом, с Ниной Ивановной, с дядей. Вместе мы научились.
***
Прошёл год. Мы с Михаилом поженились. Сыграли скромную свадьбу, пригласили самых близких. Дядя с Ниной Ивановной пришли вместе, она в новом платье, он в костюме. Они сидели за столом рядом, и я видела, как он заботливо накладывает ей салат, как она поправляет ему галстук.
После застолья дядя подозвал меня.
– Анечка, можно с тобой поговорить?
Мы вышли на балкон. Стоял май, тёплый вечер, пахло сиренью.
– Я хотел сказать, – начал дядя, – что очень благодарен тебе. И Мише. За то, что не сдались. За то, что поверили.
– Дядь Валя, ну что ты.
– Нет, правда, – он смотрел на меня серьёзно. – Ты же могла выгнать меня. Все бы поняли. А ты не выгнала. Нашла другой путь. Умный путь.
– Это Миша придумал, – призналась я.
– Он придумал, а ты согласилась. Значит, поверила. А это дорого стоит.
Мы помолчали, глядя на город. Огни зажигались один за другим. Где-то внизу смеялись дети.
– Как ты справляешься? – спросила я. – С тягой, я имею в виду.
– Бывает трудно, – признался он. – Особенно когда вспоминаю маму. Но потом думаю о Нине Ивановне. О том, что она мне доверяет. О том, что я ей нужен. И становится легче.
– Ты её любишь?
Дядя покраснел, как мальчишка.
– Люблю. Она же замечательная. Добрая, заботливая. Принимает меня таким, какой я есть. Не требует невозможного. Просто любит.
– Мама была бы рада, – сказала я.
– Я тоже так думаю, – дядя улыбнулся. – Она всегда говорила, что мне нужна хорошая женщина. Чтобы земли под ногами добавила. Вот Нина Ивановна и добавила.
Мы вернулись в зал. Михаил танцевал с моей подругой, гости разговаривали, смеялись. Было шумно, весело, тепло.
Нина Ивановна подошла ко мне.
– Анечка, можно вас на минутку?
Мы отошли в сторону.
– Я хотела сказать спасибо, – начала она. – За Валентина Петровича. Я понимаю, что это вы с Михаилом всё устроили. Познакомили нас.
– Нина Ивановна, да что вы, – смутилась я.
– Нет, правда, – она взяла меня за руку. – Вы знаете, я уже смирилась, что проживу остаток жизни одна. Сын далеко, внуков нет, подруги померли или разъехались. Думала, так и буду сидеть в четырёх стенах, телевизор смотреть. А тут Валентин Петрович появился. И всё изменилось.
– Он хороший человек, – сказала я. – Просто потерялся на какое-то время.
– Все мы иногда теряемся, – кивнула Нина Ивановна. – Главное, чтобы кто-то помог найтись. Вы ему помогли. И мне заодно.
Она обняла меня. Пахла от неё пирогами и лавандой.
***
Вечером, когда гости разошлись, мы с Михаилом сидели на кухне. Я снимала туфли, он расстёгивал галстук.
– Устала? – спросил он.
– Очень. Но счастливая.
– Я тоже.
Мы молчали, наслаждаясь тишиной.
– Миш, а помнишь, как ты предложил познакомить дядю с Ниной Ивановной? – спросила я. – Я тогда подумала, что ты сошёл с ума.
– Помню, – улыбнулся он. – Ты так на меня смотрела, как на идиота.
– Потому что это было безумие.
– Это была надежда, – поправил он. – Маленькая, слабенькая, но надежда. Я просто подумал, что терять нечего. Либо сработает, либо нет. Но попробовать стоило.
– А если бы не сработало?
Михаил пожал плечами.
– Тогда бы мы искали другой путь. Но обязательно искали бы. Потому что твой дядя заслуживал шанса. И ты заслуживала не жить в постоянном страхе и напряжении.
Я взяла его за руку.
– Знаешь, чему ты меня научил?
– Чему?
– Тому, что не всегда надо воевать. Иногда достаточно просто понять. Принять потерю близкого. Отпустить обиду. Попробовать по-другому.
– Это ты сама научилась, – сказал Михаил. – Я просто подтолкнул немного.
Мы сидели, держась за руки, и я думала о маме. О том, чему она учила меня всю жизнь. О том, что любовь сильнее страха. Что семья, это не только кровь, но и выбор. Что отношения с родственниками могут быть трудными, но это не значит, что от них надо отказываться.
Дядя Валентин Петрович нашёл свой путь. Нина Ивановна нашла свой. Я нашла свой. Все мы искали, спотыкались, падали, поднимались. Вместе.
И это было самое важное. Вместе.
***
Ещё через полгода родилась наша дочка. Назвали её в честь мамы. Дядя приехал в роддом с огромным букетом. Нина Ивановна связала розовый конверт. Они стояли у окна палаты, смотрели на малышку и улыбались.
– Похожа на маму, – сказал дядя тихо. – На твою и мою.
– Похожа, – согласилась я.
– Она бы так радовалась.
– Она радуется, – сказала Нина Ивановна. – Где-то там, наверху, радуется и гордится вами.
Мы стояли втроём у окна, смотрели на крошечный свёрток в розовом. Новая жизнь, новая надежда, новый шанс.
Дядя вытер слёзы украдкой.
– Нина, пойдём, – сказал он. – Дадим молодым отдохнуть.
Они ушли, держась за руки. Я смотрела им вслед и думала, какое это счастье, что люди способны меняться. Что никогда не поздно найти смысл, любовь, покой. Что женское счастье после пятидесяти, это не сказка, а реальность, если открыть сердце и дать себе ещё один шанс.
***
Прошло ещё несколько лет. Дочка росла, училась ходить, говорить. Дядя с Ниной Ивановной приезжали каждые выходные. Играли с ней, водили в парк, читали сказки.
Однажды дядя взял меня в сторону.
– Аня, можно с тобой серьёзно поговорить?
– Конечно. Что-то случилось?
– Нет, всё хорошо, – заверил он. – Просто я хочу сделать Нине Ивановне предложение. Официально пожениться. Думаешь, она согласится?
Я расхохоталась.
– Дядь Валя, ты серьёзно спрашиваешь? Конечно, согласится. Она тебя обожает.
– Ну я не знаю, – он нервничал, как подросток перед первым свиданием. – Я ведь не подарок. Пил, бездельничал. Может, она передумает.
– Не передумает, – твёрдо сказала я. – Она любит тебя таким, какой ты есть. Это и есть настоящая любовь.
Дядя сделал предложение через неделю. Нина Ивановна расплакалась и сказала да. Они расписались тихо, без шума, только самые близкие. Я была свидетельницей. Михаил фотографировал.
Когда они вышли из загса, дядя поцеловал Нину Ивановну, и она засмеялась, счастливая, молодая, несмотря на возраст.
– Взросление, – тихо сказал мне Михаил, – это когда понимаешь, что жизнь не делится на чёрное и белое. Что люди сложные. Что иногда надо отступить, чтобы потом двигаться вперёд.
Я кивнула. Он был прав.
***
Мы стояли у дома, провожали молодожёнов. Они уезжали в короткое свадебное путешествие, в Питер, который Нина Ивановна мечтала увидеть всю жизнь.
Дядя обнял меня на прощание.
– Спасибо, Анечка.
– За что?
– За то, что не сдалась, – прошептал он. – За то, что дала мне шанс.
– Ты сам себе дал шанс, – ответила я. – Я только помогла.
– Мы помогли друг другу.
Они сели в такси и уехали. Я махала им рукой, пока машина не скрылась за поворотом.
Михаил обнял меня за плечи.
– О чём думаешь?
– О том, что мама была права, – сказала я. – Семья, это самое важное. Даже когда трудно. Особенно когда трудно.
– Семья, это не только кровь, – добавил Михаил. – Это ещё и выбор. Ты выбрала помочь дяде, а не отвернуться. Он выбрал измениться, а не продолжать падать. Нина Ивановна выбрала принять его, а не отпугнуться. Это всё выборы.
– И мы выбрали друг друга, – улыбнулась я.
– И мы выбрали друг друга.
Мы пошли домой, держась за руки. Дочка спала в коляске, укрытая розовым пледом, который связала Нина Ивановна. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Где-то пели птицы, где-то смеялись дети.
Жизнь продолжалась. Трудная, непредсказуемая, но полная возможностей. Возможностей понять, простить, принять, полюбить.
И это было больше, чем просто счастье. Это была жизнь.
Вечером я сидела на кухне с чашкой чая. Михаил укладывал дочку спать, напевая ей колыбельную. Я смотрела в окно, на огни города, на людей, спешащих по своим делам.
Где-то там жил дядя Валентин Петрович со своей Ниной Ивановной. Они сидели на кухне, пили чай, обсуждали прошедший день. Простые, обычные, счастливые.
Я подумала о том, как легко было бы отвернуться. Махнуть рукой, сказать, что человек безнадёжен. Что алкоголики не меняются. Что с родственниками только проблемы.
Но я не отвернулась. Мы не отвернулись. И это изменило всё.
Не сразу, не легко, не гладко. Но изменило.
Михаил вошёл на кухню, сел напротив.
– Уснула?
– Уснула.
– О чём задумалась?
Я улыбнулась.
– О том, что иногда спасение приходит не в борьбе против, а в попытке понять. О том, что прощение, это не слабость, а сила. О том, что мама учила меня этому всю жизнь, а я поняла только сейчас.
– Лучше поздно, чем никогда.
– Да. Лучше поздно, чем никогда.
Мы сидели на кухне, пили чай, молчали. За окном зажигались огни. Город жил своей жизнью, полной историй, радостей, потерь, встреч.
И где-то там, в одной из квартир, дядя Валентин Петрович брал за руку Нину Ивановну и говорил ей, как он благодарен судьбе за второй шанс.
И она улыбалась, и отвечала, что благодарна тоже.
И это было правдой.
Потому что второй шанс, это не просто удача.
Это выбор. Наш с вами выбор.
Выбор не сдаваться, не отворачиваться, не сжигать мосты.
Выбор протянуть руку, даже когда страшно.
Выбор поверить, даже когда не веришь.
Выбор любить, даже когда трудно.
И этот выбор меняет мир. По одному человеку за раз.
– Миша, – сказала я тихо. – Спасибо тебе. За всё.
– За что?
– За то, что научил меня смотреть на людей по-другому. Видеть в них не врагов, а просто потерянных, одиноких, ищущих.
Он взял меня за руку.
– Это ты сама научилась, Аня. Я просто был рядом.
Может, он был прав. Может, я действительно научилась сама…