Вернувшись в свои покои, Гульнуш приказала служанкам
- Оставьте меня одну.
Двери закрылись с мягким щелчком, и покои, увешанные шелками и уставленные потухшими свечами, погрузились в полумрак.
Она рухнула на низкий диванчик, и слезы хлынули из её глаз солёными потоками, смывая на своём пути надежду на будущее.
Султан Мехмед пригласил в свои покои другую - Гюльнар-хатун, ту самую, что час назад корчилась под ее взглядом в хамаме.
Он должен был позвать ее, Гульнуш!
Гульнуш рыдала - горько и отчаянно, тело сотрясалось, кулаки комкали подушки
- Почему она?, - шептала она в пустоту. - В чем я провинилась?
Но горе быстро сменилось яростью.
Гульнуш резко села
- Султан Мехмед должен навсегда отказаться от Гюльнар! Нужно сделать что-то такое.., - лихорадочно прошептала она.
Слезы у Гульнуш моментально высохли, глаза загорелись холодным огнем
- Слух!, - решила она. - Пусть по гарему пройдет слух!
Ее разум сплел паутину: пусть все решат, что Гюльнар-хатун хотела избавиться от нее, Гульнуш.
Нужно, чтобы в её еду или питье попал яд - чуть-чуть, ровно столько, чтобы заподозрить, но не убить.
Завтра так и будет: подсыпать в кубок яд, закричать, вызвать Сулеймана-агу и Фюлане-калфу.
Гюльнар падет в немилость, а она, Гульнуш, возвысится в глазах султана - жертва и госпожа его сердца.
- Сегодня спать, - прошептала она, ложась на прохладные простыни.
Ночь укроет замысел, а утро принесет триумф.
В гареме власть не в красоте, а в тенях, которые она отбрасывает.
Утром Гульнуш-хатун проснулась с опухшим лицом и глазами, красными, как заходящее солнце над Босфором.
Лучи, пробивающиеся сквозь резные ставни ее покоев, осветили следы ночных слез на шелковых простынях.
Горький вечер все еще напоминал о произошедшем: послание евнуха для Гюльнар, ее триумфальный уход в хамаме, и гулкая пустота в душе.
Она села, подтянув колени к груди, и служанки замерли у порога, не смея приблизиться.
- Воды.. и мокрую ткань, - произнесла Гульнуш хриплым голосом.
Поднявшись с постели, она покачиваясь из стороны в сторону, шагнула по мягкому ворсу ковра и остановилась, увидев себя со стороны.
В зеркале из полированного серебра отразилась не любимая женщина Султана Мехмеда - это была раненная в самое сердце хрупкая девушка.
- Власть здесь хрупка, как лепесток розы на ветру, - горько прошептала Гульнуш.
Воспоминания нахлынули: усмешка фавориток, молчание после ее крика, шаги Гюльнар за евнухом
- Почему она? Почему я здесь, а она в объятиях Мехмеда?, - прошептала Гульнуш, сжимая кулаки.
Султан, ее Мехмед, чьи глаза не так давно горели только для неё, теперь шепчет слова любви другой.
Горький привкус предательства смешался с ароматным завтраком, что принесли служанки.
Но в глубине души продолжало тлеть пламя.
Гульнуш решительно отошла от зеркала, опухшие глаза источали решимость
- Приготовьте наряд - тот, алый, схожий по цвету с кровью, - приказала она служанкам. - Сегодня я верну то, что принадлежит только мне. Мои излитые слезы станут топливом для мести. А Султан Мехмед узнает, кто истинная владычица его сердца.
Служанки молча слушали, не смея возразить и беспрекословно выполняли приказы Гульнуш-хатун.
Возникла тишина и нарушилась она, когда двери покоев распахнулись.
К Гульнуш приближалась одна из ее служанок - юная, с глазами, полными лукавства.
Она склонилась в поклоне, шепча
- Госпожа, вести из покоев повелителя. Султан Мехмед не оставил Гюльнар на ночь. Ее отослали с первыми звездами. До утра она рыдала в своих покоях, зовя Аллаха в подушку.
Гульнуш замерла, а потом радостно и счастливо рассмеялась - смех серебряный, как колокольчики в ветре Босфора
- Видите!, - воскликнула она, хлопнув в ладоши. - Я - его истинный свет! Гюльнар - лишь мотылек у пламени.
Служанки улыбнулись, зная - эта весть вернула спокойствие в гарем.
- Пусть весь гарем узнает об этом!, - приказала Гульнуш служанкам.
Вдали, в своих покоях, Гюльнар и впрямь рыдала - слезы жгли щеки, а сердце кровоточило от унижения.
Хальвет обернулся насмешкой: султан был холоден, как мрамор, что покрывал стены и пол зала дивана.
Фаворитки Афифе и Гюльбеяз злобно шептались, встретившись за утренним намазом…
После утреннего намаза, когда первые лучи солнца золотили минареты Топкапы, Султан Мехмед призвал к себе Фазыла Ахмеда-пашу.
Печать великого визиря, только вчера вложенная в ладонь, теперь жгла, как раскаленное железо и от этого ночь для Ахмеда-паши показалась бесконечный.
Страх, что ноша окажется не по силам – сковывал невидимым обручем.
Фазыл Ахмед-паша вошёл в султанские покои, склоняя голову в поклоне, его халат из индийского шелка шелестел тихо, как заговор
- Мой повелитель, - произнес он хриплым голосом. - Аллах да продлит ваши дни.
Султан Мехмед, восседая на низком диване у окна с видом на Босфор, махнул рукой, приглашая сесть
- Поднимись, Ахмед-паша. Отец твой ушел в рай, но его тень с нами. Слухи ползут, как змеи: доносчики шепчут о мятежах на границах. Что скажешь?
Фазыл Ахмед выпрямился, его лицо внешне сохраняло спокойствие, но внутри вспыхнул огонь
- Повелитель, отец учил меня: империя - сад, где сорняки рубят без жалости. Мятежников необходимо истребить. Прикажите, и я очищу империю от предателей.
Султан Мехмед кивнул
- Хорошо. Но помни: печать - не корона. Сегодня - ферманы о визирате, завтра - твоя голова. Иди, и пусть Аллах судит.
Фазыл Ахмед вышел, чувствуя вес взгляда султана.
Страх исчез и вместо него пришло намерение бороться - до последнего вздоха, во благо имени Кёпрюлю.
Ахмед обещал себе разрушить паутину интриг, что тянется от границ к трону.
После того как великий визирь Фазыл Ахмед-паша ушел, султан Мехмед покинул султанские покои.
День требовал благословения - он направился в гарем, где его каждое утро ждала валиде.
Ее покои, усыпанные коврами из Персии и благоухавшие мускусом, были святилищем гарема.
Валиде Турхан, величественная в зеленом наряде, благословила сына, коснувшегося лбом её ладони, теплой, как материнская молитва
- Да хранит тебя Аллах, мой лев, - прошептала она.
Затем ее глаза, острые, как кинжал, сузились
- Гюльнар-хатун? Почему ты отправил ее обратно в гарем, не оставив до утра в своих покоях?
Султан Мехмед улыбнулся уголками рта, его взгляд устремился в окно
- Валиде, вам давно известно, что мое сердце принадлежит Гульнуш-хатун - она свет мой, моя госпожа. Гюльнар я позвал, чтобы не нарушить традиции гарема. Равновесие цветов в саду - залог мира.
Валиде кивнула, скрывая разочарование - гарем был ее царством, где каждое сердце билось в унисон с ее волей.
Султан Мехмед обнял мать и покинул её покои, шаги его эхом отдавались в стенах дворца.
Девушки гарема выстроились в ряды вдоль стен, как жемчужины на нити - стройные фигуры в полумраке, сердца трепетали в ожидании.
Они тайно вздыхали, глаза их горели, ловя отблеск его силуэта.
Среди них были фаворитки: Гульнуш-хатун, чье лицо светилось тайной уверенностью; Афифе-хатун, скромная в тени; Гюльбеяз-хатун с томным взглядом; Гюльнар-хатун, чьи губы еще хранили вкус ночи.
Но ни одна не смела выделиться из толпы и подойти к Султану Мехмеду - правила гарема были строже кандалов, а кара евнухов и валиде - безжалостна.
Он прошел, не обернувшись, оставив за собой шлейф мускуса и вздохов.
В гареме каждая ночь обещала новые битвы - за сердце повелителя сражались не мечами, а взглядами…
После полудня солнце жгло янычарские казармы у стен дворца Топкапы, где воздух дрожал от пыли и напряжения.
Султан Мехмед с великим визирем Фазылом Ахмедом-пашой представили Петра и Серхата янычарам как их новых военачальников.
Воины, с ятаганами на поясах - замерли, но тишина сменилась гулом неодобрения
- Чужаки! Гяуры в наших рядах!
Султан Мехмед поднял руку, его голос прогремел, как гром
- Я - падишах, тень Аллаха на земле! Не вам судить мои решения! Я привёл к вам тех, кто приведёт нашу империю к великим победам!
Гул стих лишь самую малость, но набрал еще большую силу, когда Петр и Серхат вышли вперед.
Крики из толпы
- Предатели! Гони их!, - заставили их попятиться, мечи ползли из ножен.
Султан грозно сдвинул брови
- Смерть настигнет того, кто издаст хотя бы еще один звук!
Гул стих, повисла мертвая тишина.
Султан Мехмед одобрительно качнул головой Петру и Серхату, предлагая им выступить с первым словом.
Петр шагнул и ударил себя в грудь кулаком
- Я родился и вырос в Русском царстве, но здесь, в сердце Османской империи, нашел свой дом! Я позабыл традиции, принятые с молоком матери. Я, как и вы, верую в Аллаха и только в него! Ваш дом стал моим - я готов отдать жизнь за то тепло, что согревает наш общий дом!
Пронесся легкий одобрительный гул, головы закивали.
Пришла очередь Серхата
- Я - сын плененной женщины и отца, рожденного здесь! Я не приемлю ничего, кроме единого порыва с вами! Ваша боль - моя боль, ваши раны - мои раны! Я разделю с вами последний кусок хлеба и отниму его у обманщиков! Со мной Аллах и его сила - вера объединит нас, и мы станем сильнее!
Раздался оглушительный гул и крики, топот сапог
- Аллах акбар!
Янычары скандировали имена новых аги, мечи взлетели в салют.
Султан Мехмед понял: янычары приняли избранных им военачальников.
Фазыл Ахмед улыбнулся и вручил Петру и Серхату чалмы, водрузив их им на головы.
Янычары склонили головы.
Империя обрела новых львов…
Сулейман-ага, главный евнух гарема, с восторженным видом влетел в покои валиде Турхан, его шелковые одежды шелестели, глаза сияли, как луны над Босфором.
Турхан, восседавшая на низком диване с чашей шербета, подняла бровь - такие порывы от сдержанного Сулеймана-аги были редкостью
- Валиде!, - выпалил евнух. - Я слышал все своими ушами и видел все своими глазами! Петр и Серхат приняты янычарами! После гула сомнений султан Мехмед произнес речь о победах, Фазыл Ахмед вручил чалмы - и воины склонились! Аллах акбар – кричали они!
Валиде Турхан отставила чашу и цепким взглядом посмотрела на евнуха
- Подробности, Сулейман-ага. Янычары не любят новичков, особенно… таких.
Сулейман-ага закивал, щеки пылали
- Султан Мехмед обещал великие победы! А это означает добыча и слава! Гул сменился ревом одобрения. Сейчас янычары окружили Петра с Серхата и ведут беседу о стратегиях.
Губы валиде тронула улыбка, пальцы сплелись на коленях
- Хорошо. Мой лев мудр, но тени длинны. Я хочу знать о каждом шаге Петра и Серхата. Иди, распорядись об этом.
Евнух ушел, а в покоях повисло знамение триумфа - брат Петр поднялся ещё выше…
Поздним вечером, когда Гульнуш уже перестала ждать вестей от Султана Мехмеда и легла в постель, она снова печально вздохнула.
Шёлк простыни ласкал кожу, благовония дымились в курильницах, но сердце ныло от разочарования
- Завтра, - подумала она, закрывая глаза. - Завтра его зов достигнет меня.
Внезапно двери ее покоев распахнулись с тихим скрипом - служанки отступили без слов.
В проеме возник Султан Мехмед, его силуэт в лунном свете казался тенью джинна.
Халат из индийского шелка ниспадал складками, глаза горели знакомым огнем.
Гульнуш села, сердце заколотилось
- Мой повелитель.., - прошептала она, протягивая руки. - Я ждала.
Он шагнул ближе, воздух сгустился от его присутствия
- День был полон бурь, госпожа моего сердца, - сказал Мехмед, садясь на край ложа. - Я здесь, с тобой.
Ее пальцы коснулись его руки, искра пробежала.
Ночь сомкнулась вокруг, гарем затих - в эту минуту она была не просто фавориткой, а правительницей его мира.
Но в глубине души Гульнуш понимала: гарем это поле битвы, где любовь – оружие, а ревность – кинжал…