Надя открыла глаза и увидела белый потолок с трещиной в углу. Трещина напоминала молнию, только застывшую. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус горечи и меди. Где-то за стеной плакал ребенок, монотонно и безнадежно.
– Ты очнулась, – сказала Вера.
Надя повернула голову. Сестра сидела на стуле у окна, спина прямая, руки сложены на коленях. Лицо серое, глаза красные, но сухие. Вера не плакала, даже когда плакать нужно было.
– Зачем ты вызвала скорую? – прошептала Надя. Голос не слушался, слова выходили вязкими, будто сквозь вату. – Я же тебя убить хотела.
Вера молчала. Смотрела в окно, где за грязным стеклом маячили голые ветки тополей. Февраль выдался серым, небо висело низко, как крышка гроба.
– Не знаю, – наконец сказала Вера. – Сама не знаю.
Надя закрыла глаза. Где-то внизу живота скребло и жгло, будто туда засунули раскаленный прут. Врачи говорили, что повезло. Что если бы еще полчаса, то все. Надя не чувствовала, что ей повезло. Она чувствовала только пустоту.
– Мама бы не простила, – сказала Надя тихо.
– Мама умерла, – ответила Вера. – Три года уже.
– Знаю.
Тишина. За окном пролетела ворона, каркнула и скрылась за крышей соседнего корпуса. Надя вспомнила, как мать стояла у плиты, помешивала щи, а на подоконнике в банке стояли ландыши. Мама очень любила ландыши. Говорила, что они пахнут счастьем. Надя никогда не понимала, как может пахнуть счастье. Теперь понимала: никак.
***
Началось все раньше. Гораздо раньше, чем Надя налила яд в стакан и поставила его на стол. Началось, наверное, еще тогда, когда мать принесла из роддома сверток в розовом одеяльце и сказала Вере:
– Это твоя сестренка. Теперь ты старшая.
Вере было четыре года, и она не хотела быть старшей. Она хотела, чтобы мама по-прежнему носила ее на руках, целовала в макушку и пела песенки перед сном. Но теперь мама носила другую. Надю.
Отца Вера не помнила. Виктор Петрович погиб на стройке, когда дочери было два года. Сорвался с лесов. Говорили, страховка была приличная, мать отложила деньги на кооператив, чтобы девочки выросли не в коммуналке, а в нормальной квартире. Двухкомнатная на четвертом этаже пятиэтажки в Черемушках. Окна во двор, где росли тополя и стояли железные качели, скрипучие и облупленные.
Вера помнила детство как сплошную череду «надо». Надо присмотреть за сестрой. Надо сходить в магазин. Надо помыть посуду. Мама работала на швейной фабрике, приходила поздно, уставшая, пахнущая машинным маслом и тканью. Садилась на табуретку, снимала туфли и массировала ступни, морщась.
– Верочка, ты молодец, – говорила мать. – Ты у меня помощница.
Надя в это время играла на полу с куклами. Мама гладила ее по голове, улыбалась:
– А ты моя маленькая. Моя красавица.
Вера не завидовала. Вера привыкла. Она привыкла быть нужной. Это было ее место в семье, ее роль. Надя была маленькой, Вера большой. Все просто.
Но Надя росла. И чем старше становилась, тем больше замечала, что мир устроен несправедливо. Вере доверяли. Надю опекали. Когда в школе случалась какая-то история, мать звала Веру и спрашивала ее мнения. Надю не спрашивали. Надю гладили по голове и отправляли играть.
– Ты еще маленькая, – говорила мать.
Но Надя уже не была маленькой. Ей было тринадцать, когда она поняла, что ненавидит сестру. Не постоянно, не каждый день. Но иногда, когда Вера говорила ей, что делать, когда мать снова хвалила Веру за ответственность, внутри Нади что-то сжималось в тугой комок. Хотелось ударить, закричать, швырнуть тарелку об стену. Но Надя молчала. Улыбалась. Кивала.
***
Мать умерла в шестьдесят два года. Инфаркт. На работе. Упала прямо у станка, коллеги вызвали скорую, но не успели. Вере было двадцать девять, Надя только-только закончила техникум и пошла работать продавцом в магазин «Продукты» на первом этаже соседней пятиэтажки.
Похороны прошли тихо. Мать хоронили в ноябре, шел снег с дождем, и могильщики ругались, потому что земля раскисла и лопаты вязли. Вера стояла у края могилы с букетом ландышей, но ландыши были пластиковые, потому что настоящие в ноябре не растут. Надя плакала навзрыд, уткнувшись лицом в воротник пальто. Вера не плакала. Она стояла и думала, что теперь придется все решать самой. Совсем одной.
После похорон сестры сидели на кухне и пили чай. Вера достала конверт с документами на квартиру.
– Мама оставила завещание, – сказала она. – Квартира переходит мне.
Надя подняла голову. Глаза красные, опухшие.
– Как это тебе?
– Так. Завещание. Мама написала еще три года назад, когда заболела в первый раз. Я старшая, мне и квартира.
– А я где буду жить?
– Здесь же, – Вера пожала плечами. – Никто тебя не выгоняет. Просто по документам хозяйка я.
Надя молчала. Смотрела на чашку в своих руках. Чашка была старая, фарфоровая, с синими цветочками. Ручка когда-то отбилась, мать приклеила ее суперклеем, но шов все равно виднелся. Мама любила эту чашку. Пила из нее по утрам кофе.
– Значит, ты хозяйка, – сказала Надя тихо.
– Ну да.
– А я никто.
– При чем тут это? – Вера нахмурилась. – Живи спокойно. Мы же сестры.
Надя поставила чашку на стол. Встала. Вышла из кухни. Вера слышала, как хлопнула дверь в комнату, как скрипнула кровать. Потом тишина.
Вера сидела одна на кухне. За окном уже стемнело, фонари во дворе горели тускло, сквозь снег. Она налила себе еще чаю, добавила сахар. Чай был крепкий, горький. Вера подумала, что надо было как-то мягче сказать. Но как? Завещание есть завещание. Закон.
***
Алексей появился весной. Вера познакомилась с ним на работе. Он пришел в ЖЭК разбираться с квитанциями, что-то напутали с начислениями, Вера помогла ему разобраться. Алексей был инженером на заводе, высокий, худощавый, с добрыми глазами и нескладными движениями. Говорил медленно, думая над каждым словом. Вере понравилось, что он не спешит, не суетится. Она устала от суеты.
Он пригласил ее в кино. Потом еще раз. Потом стали встречаться по выходным. Гуляли в парке, ходили в кафе, где подавали пирожные с кремом и кофе в толстых чашках. Алексей говорил о работе, о том, что хочет перейти на новое место, где платят лучше, о том, что мечтает построить дачу где-нибудь под городом.
– Я буду баню ставить, – говорил он серьезно. – Настоящую, с печкой. И грядки сделаю. Картошку посадим.
Вера улыбалась. Ей нравилось слушать его планы. Они были простые, понятные, как инструкция по сборке мебели.
Надя встретила Алексея один раз, когда он пришел к ним домой. Вера готовила обед, Алексей сидел на кухне, рассказывал что-то про работу. Надя вошла, поздоровалась, налила себе воды. Стояла у раковины и смотрела на них. Алексей улыбнулся ей:
– Вы с Верой похожи.
– Не очень, – ответила Надя.
– Нет, похожи. Глаза одинаковые.
Надя допила воду, поставила стакан в раковину и вышла. Вера проводила ее взглядом и подумала, что сестра какая-то странная последнее время. Замкнутая. Раньше они могли болтать до ночи, сидя на кухне, а теперь Надя возвращалась с работы, ужинала молча и уходила к себе. Вера хотела спросить, что случилось, но не решалась. Боялась, что Надя опять заведет разговор про квартиру. Про завещание.
***
Григорий появился в жизни Нади незаметно. Он работал водителем грузовика, возил товар в магазин, где трудилась Надя. Приезжал раз в неделю, разгружал ящики с консервами и макаронами, курил у служебного входа. Однажды предложил Наде сигарету. Надя не курила, но взяла. Они стояли молча, дым поднимался вверх, к серому небу.
– Работа дерьмовая, – сказал Григорий.
– Ага, – согласилась Надя.
– Надо что-то менять.
– Надо.
Григорий был женат, но жену не любил. Он об этом говорил сразу, без обиняков. Надя кивала. Ей было все равно. Григорий был не красивый и не умный, но он смотрел на нее так, будто она важная. Будто она что-то решает.
Они начали встречаться. По вечерам, когда Вера оставалась дома с Алексеем. Григорий снимал комнату в общежитии, и они ходили туда. Надя не любила его. Но ей нравилось, что есть кто-то свой. Только ее. Не Верин. Свой.
Однажды Григорий сказал:
– Квартира-то, говоришь, твоя сестра получила?
– Ну да.
– А ты осталась ни с чем.
– Ага.
– Это нечестно.
– Знаю.
– Можно оспорить.
Надя посмотрела на него. Григорий лежал на спине, руки за головой, смотрел в потолок.
– Как оспорить?
– Есть способы. Надо доказать, что мать была не в себе, когда писала завещание. Или что твоя сестра тебя выгоняет. Тогда суд может пересмотреть.
– Она меня не выгоняет.
– А ты скажи, что выгоняет. – Григорий повернулся к ней, глаза блестели. – Соседи подтвердят. Я знаю людей, которые за тысячу что угодно подтвердят.
Надя молчала. Внутри что-то шевельнулось, темное и липкое. Она представила, как идет в суд, как судья говорит, что квартира теперь принадлежит им обеим. Вера стоит и молчит. Больше не может указывать, не может быть главной.
– Подумаю, – сказала Надя.
***
Вера узнала случайно. Алексей пришел расстроенный, сел на кухне, долго молчал. Потом сказал:
– На работе странные вещи происходят. Начальник вызвал, говорит, что на меня жалоба пришла. Якобы я деньги из кассы взял. Бред какой-то, я даже близко к кассе не подхожу.
– Кто пожаловался? – спросила Вера.
– Не сказали. Но я чувствую, что что-то не то. Будто подстава.
Вера нахмурилась. Алексей не из тех, кто придумывает. Если он говорит, значит, правда что-то не чисто.
Через неделю Алексея вызвали на комиссию. Вера пошла с ним. Сидели в коридоре, ждали. Потом Алексея позвали, он вышел через полчаса бледный.
– Говорят, есть свидетель. Какой-то водитель. Утверждает, что видел, как я брал деньги.
– Какой водитель?
– Не знаю. Григорий какой-то.
Вера замерла. Григорий. Она слышала это имя. Надя как-то обмолвилась, что к ним в магазин новый водитель ходит. Григорий.
– Это знакомый Нади, – сказала Вера тихо.
– Какой Нади?
– Моей сестры.
Алексей посмотрел на нее непонимающе. Вера встала.
– Подожди здесь.
Она пошла домой. Надя была дома, сидела на кухне, пила чай. Вера вошла, закрыла дверь.
– Что ты задумала? – спросила Вера прямо.
Надя подняла голову. Лицо спокойное, но глаза бегают.
– О чем ты?
– Григорий. Он дал показания против Алексея. Это ты?
Надя молчала. Потом усмехнулась.
– А что, если я?
– Зачем?
– А зачем ты мне квартиру не отдала? – Надя встала, голос повысился. – Зачем ты всегда все себе берешь? Мама тебя любила больше. Все тебе доверяли. А я? Я так, довесок. Младшая. Ненужная.
– Ты о чем вообще? – Вера шагнула вперед. – Квартира моя по закону. Я тебя не выгоняю, ты здесь живешь.
– Живу по твоей милости, – Надя засмеялась, злым, некрасивым смехом. – Ты думаешь, я должна быть благодарна? Я не хочу твоей милости. Я хочу свое.
– Ничего у тебя нет своего, – сказала Вера жестко. – И не будет, если ты так дальше пойдешь.
– Тогда и у тебя ничего не будет. – Надя шагнула к ней, лицо в лицо. – Твой Алексей останется без работы. И без тебя. Потому что кто захочет жить с вором?
Вера ударила ее. Ладонью, резко, без замаха. Надя отшатнулась, рука потянулась к щеке. Стояли молча. Потом Надя развернулась и вышла. Хлопнула дверь.
Вера осталась стоять на кухне. Руки дрожали. Она никогда никого не била. Даже Надю, когда та была маленькой и капризничала. Вера всегда была сдержанной, правильной. Старшей.
***
Алексея уволили через месяц. Доказать свою невиновность не смог. Свидетель настаивал, документы были подделаны ловко. Алексей ходил мрачный, похудел, перестал бриться. Вера пыталась поддержать, говорила, что найдет новую работу, что все наладится. Но Алексей смотрел на нее пусто и не отвечал.
Однажды он сказал:
– Мне кажется, нам стоит расстаться.
– Почему? – Вера не поверила своим ушам.
– Потому что я чувствую себя неудачником. Потому что не хочу тянуть тебя вниз.
– Ты меня не тянешь.
– Тяну. – Алексей встал, надел куртку. – Прости, Вера. Ты хорошая. Но я не могу.
Он ушел. Вера сидела на скамейке в парке, где они гуляли когда-то, и смотрела на голубей, клюющих хлебные крошки. Небо было серым, начинался дождь. Вера подумала, что Надя победила. Отняла у нее счастье. Потому что завидовала.
***
С Николаем Вера встретилась через полгода. Он работал главным инженером в той же конторе, где Вера была бухгалтером. Вдовец, старше ее на восемь лет, с двумя детьми от первого брака. Дети жили с бабушкой. Николай был серьезным, аккуратным, носил костюм даже в жару и всегда здоровался с коллегами по имени и отчеству.
Он пригласил Веру в театр. Потом еще раз. Потом сделал предложение. Вера сказала да. Не потому что любила. Потому что устала быть одна. Потому что хотела кому-то отомстить, хотя сама не понимала кому. Наде? Алексею? Себе?
Свадьбу сыграли скромно. Николай снял зал в ресторане, пригласили коллег и родственников. Надя пришла. Села в дальнем углу, пила шампанское и смотрела в окно. Вера видела ее краем глаза и чувствовала, как внутри все сжимается. Надя была в старом платье, волосы собраны небрежно, лицо бледное. Выглядела жалкой. Вера должна была радоваться, что сестра проиграла, что теперь у Веры есть муж, стабильность, будущее. Но радости не было. Была только пустота.
После свадьбы Вера переехала к Николаю. У него была трехкомнатная квартира в новом доме. Надя осталась в старой квартире одна. Они почти не общались. Иногда Вера звонила, спрашивала, как дела. Надя отвечала односложно: нормально, хорошо, все в порядке. Голос глухой, чужой.
Однажды Вера зашла к ней. Надя открыла дверь, пустила. Квартира была чистой, но пустой. Будто в ней никто не жил. На кухне на столе стояла та самая чашка с отбитой ручкой. Вера посмотрела на нее и вдруг поняла, что сестра осталась совсем одна. Без матери, без Веры, без кого-либо.
– Как ты? – спросила Вера.
– Хорошо, – ответила Надя. – Работаю. Живу.
– У тебя есть кто-то?
– Григорий ушел. Жене вернулся.
Вера кивнула. Хотела сказать что-то утешительное, но слова застряли в горле. Они сидели молча, пили чай. Потом Вера встала, сказала, что ей пора. Надя проводила ее до двери. Обнялись неловко, по-родственному, без тепла.
***
Прошло два года. Вера жила с Николаем, работала, ходила в магазин, готовила обеды. Жизнь была размеренной, правильной, но Вера чувствовала, что задыхается. Николай был хорошим мужем, не пил, не изменял, зарабатывал достаточно. Но Вера не любила его. Ложилась с ним в постель и думала об Алексее. О том, как они гуляли в парке, как он рассказывал про баню и грядки. О том, что могло бы быть, если бы не Надя.
Однажды Николай спросил:
– Ты счастлива?
Вера посмотрела на него. Он сидел в кресле, читал газету, очки съехали на нос.
– Да, – соврала она.
– Не похоже.
Вера промолчала. Николай сложил газету.
– Я знаю, что ты меня не любишь, – сказал он спокойно. – Но я надеялся, что со временем привыкнешь. Полюбишь.
– Извини, – только и смогла сказать Вера.
– Ничего. – Николай встал, подошел к окну. – Я тоже свою первую жену не любил последние годы. Но мы жили. Привычка, наверное.
Вера поняла, что они с Николаем похожи. Оба застряли в жизни, которую не выбирали. Оба делают правильные вещи, но без радости.
– Может, попробуем еще? – спросила она тихо.
– Попробуем, – согласился Николай.
***
Надя узнала, что Вера живет не счастливо, от общей знакомой. Они столкнулись в магазине, та заговорила, мол, видела Веру, какая-то она грустная стала, замкнутая. Надя слушала и чувствовала, как внутри нее разрастается что-то темное. Вера не счастлива. Вера, которая всегда все получала, которой всегда везло.
Надя вернулась домой. Села на кухне. Достала из шкафа бутылку водки, которую Григорий когда-то оставил. Налила в стакан. Выпила залпом. Горло обожгло, слезы навернулись. Налила еще. И еще.
Она думала о матери. О том, как мама гладила Веру по голове и говорила, что та молодец. О том, как Надю называли маленькой. Всегда маленькой. Даже когда она выросла.
Она думала о Вере. О том, как сестра забрала квартиру. Как вышла замуж. Как всегда была главной.
Надя встала. Пошла в ванную. Достала из-под раковины баночку с крысиным ядом. Ее оставил сантехник, когда травил мышей в подвале. Надя долго смотрела на баночку. Потом открыла ее. Высыпала половину в стакан с водкой. Размешала ложкой. Жидкость стала мутной.
Она позвонила Вере.
– Приезжай, – сказала Надя. – Поговорить надо.
– Сейчас? – Вера удивилась.
– Да. Важно.
Вера приехала через час. Надя открыла дверь, пустила. Они прошли на кухню. На столе стояли два стакана. В одном была чистая водка, в другом мутная, с ядом.
– Давай выпьем, – сказала Надя. – За маму.
Вера посмотрела на стаканы. Кивнула. Взяла один. Надя взяла другой. Подняли.
– За маму, – повторила Надя.
Они выпили. Надя почувствовала, как жидкость обжигает горло, как яд растекается по телу. Поставила стакан на стол. Посмотрела на Веру. Вера стояла, держала пустой стакан и смотрела на Надю странно.
– Что ты сделала? – спросила Вера тихо.
Надя засмеялась. Смех вышел истеричным, некрасивым.
– Я тебя убила, – сказала Надя. – Наконец-то.
Вера поставила стакан на стол. Подошла к Наде. Посмотрела ей в глаза.
– Ты перепутала стаканы, – сказала Вера. – Я пила из чистого. А ты из того, где яд.
Надя замерла. Посмотрела на стаканы. Один был ее, с мутной жидкостью. Второй Верин, чистый. Надя взяла свой стакан, понюхала. Запах резкий, химический. Яд.
– Нет, – прошептала Надя. – Нет, я же...
Она не закончила. Внутри что-то резко сжалось, боль ударила в живот, по телу прошла судорога. Надя упала на пол. Вера бросилась к ней, схватила за плечи.
– Держись, – сказала Вера. – Я скорую вызову.
– Не надо, – прохрипела Надя. – Пусть...
– Молчи.
Вера достала телефон, набрала номер. Говорила быстро, четко, называла адрес, говорила про яд. Надя лежала на полу, смотрела в потолок. Трещина в углу напоминала молнию. Надя подумала, что это знак. Что жизнь бьет ее, как молния. За все.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врачи сделали промывание, увезли Надю. Вера поехала следом.
***
В больнице Надя провела три недели. Врачи сказали, что повезло. Что если бы она выпила весь стакан, было бы все. Надя не чувствовала, что ей повезло. Она чувствовала только стыд. Жгучий, удушливый стыд.
Вера приходила каждый день. Садилась у кровати, молчала. Иногда приносила фрукты, книги. Надя не разговаривала с ней. Отворачивалась к стене.
Однажды Вера сказала:
– Я не понимаю, почему ты так меня ненавидишь.
Надя не ответила.
– Я же не виновата, что мама написала завещание на меня, – продолжала Вера. – Я не виновата, что ты связалась с этим Григорием. Я не виновата, что твоя жизнь не сложилась.
Надя повернулась к ней. Глаза красные, лицо осунувшееся.
– Ты виновата, – сказала Надя тихо. – Ты всегда была лучше. Всегда. Мама тебя любила больше. Все тебя любили больше. А я так, довесок.
– Это неправда.
– Правда. – Надя засмеялась горько. – Ты думаешь, я не видела? Как мама на тебя смотрела. Как ей было важно твое мнение. А на меня она смотрела, как на ребенка. Всегда. Даже когда мне было двадцать пять.
Вера молчала. Потом сказала:
– Может, потому что ты вела себя как ребенок. Капризничала. Обижалась. Вместо того чтобы взять жизнь в свои руки.
– Легко говорить, когда все само в руки падает, – огрызнулась Надя.
– Ничего мне не падало. – Вера встала. – Я работала с шестнадцати лет. Я за тобой следила, за мамой следила. Я не жила, я выживала. И ты мне еще завидуешь.
Надя отвернулась. Вера постояла, потом вышла.
***
После больницы Надя вернулась в квартиру. Но жить там больше не могла. Все напоминало о том вечере. О стаканах на столе. О том, как она хотела убить сестру, а убила почти себя.
Надя уволилась из магазина. Устроилась сиделкой к старой женщине, которая жила одна в коммуналке на окраине. Работа была тяжелой. Мыть, кормить, переодевать, выслушивать жалобы. Но Надя делала все молча. Она чувствовала, что это ее наказание. Что она должна служить, чтобы искупить.
Однажды старуха сказала:
– Ты грешная.
Надя подняла голову. Старуха смотрела на нее мутными глазами.
– Откуда знаете? – спросила Надя.
– Вижу. У тебя на лице написано. Иди в храм. Покайся.
Надя не верила в Бога. Но на следующий день пошла в церковь. Храм был маленький, деревянный, с облупившейся краской. Внутри пахло ладаном и воском. Надя встала у стены, смотрела на иконы. Не знала, что делать. Потом подошла к священнику. Он был молодой, с бородой, в черной рясе.
– Батюшка, я хочу покаяться, – сказала Надя.
Он посмотрел на нее спокойно.
– Расскажи.
Надя рассказала. Все. Про зависть, про Григория, про яд, про то, как перепутала стаканы. Говорила и плакала. Священник слушал молча. Потом сказал:
– Бог тебя не оставил. Ты жива. Значит, еще есть шанс все исправить.
– Как? – спросила Надя. – Как я могу исправить?
– Служением. Смирением. Прощением себя и других.
Надя кивнула. Вышла из храма. На улице был снег, белый, чистый. Надя подставила лицо снегу и почувствовала, как что-то внутри немного оттаивает.
***
Надя стала ходить в храм каждый день. Помогала убирать, мыть полы, ставить свечи. Работала сиделкой, а вечером шла в церковь. Познакомилась с другими прихожанками, старушками, которые пели на клиросе и пекли просфоры. Они приняли ее без вопросов, как свою.
Отец Тихон, так звали молодого священника, иногда разговаривал с Надей после службы.
– Ты все еще злишься на сестру? – спросил он однажды.
– Не знаю, – призналась Надя. – Иногда да. Иногда нет.
– Злость это грех. Но и человеческое чувство. Не укоряй себя за то, что чувствуешь. Укоряй за то, что делаешь.
Надя задумалась. Она больше не хотела делать зло. Не хотела мстить. Хотела просто жить. Спокойно. Тихо.
Через полгода старуха, за которой Надя ухаживала, умерла. Надя осталась без работы. Отец Тихон предложил ей место в монастыре.
– Там нужна трудница. Будешь помогать сестрам. Жить можешь в келье.
Надя согласилась. Монастырь был в двухстах километрах от города, в лесу. Маленький, женский, с деревянным храмом и кельями. Надя приехала туда весной, когда земля оттаяла и зацвели первые цветы. Ландыши росли у крыльца храма. Надя увидела их и вспомнила маму. Заплакала.
В монастыре Надя работала в огороде, на кухне, убирала территорию. Жизнь была простой, размеренной. Подъем в пять утра, молитва, работа, снова молитва, сон. Никаких мыслей о прошлом, о зависти, о сестре. Только настоящее.
***
Василия Надя встретила через год. Он приехал в монастырь помочь с ремонтом храма. Был строителем, работал в соседнем городе. Вдовец, старше Нади на десять лет, тихий, неразговорчивый. Они почти не общались, только здоровались.
Однажды Василий упал с лестницы, сломал руку. Его положили в больницу в соседнем городе. Надя приехала навестить по просьбе матушки настоятельницы, передала передачу. Василий лежал в палате, рука в гипсе, лицо бледное.
– Спасибо, – сказал он.
– Не за что.
Они помолчали. Потом Василий спросил:
– Ты давно в монастыре?
– Год.
– Монахиней будешь?
– Не знаю. Пока трудница.
Василий кивнул. Надя хотела уходить, но он вдруг сказал:
– Ты хороший человек. Я вижу.
Надя засмеялась.
– Нет, я не хороший. Я очень плохой.
– Почему?
– Долго рассказывать.
– У меня время есть. – Василий улыбнулся. – Лежу тут еще неделю.
Надя села на стул у кровати. Рассказала. Не все, но многое. Про зависть, про яд, про то, как хотела убить сестру. Василий слушал молча. Потом сказал:
– Все прощается, если покаяться.
– Я покаялась. Но не простила себя.
– Может, потому что сестру не простила. Прощение начинается с других, а заканчивается собой.
Надя задумалась. Она не думала об этом. О том, что надо простить Веру. Она думала, что должна искупить свою вину. Но не думала о прощении.
***
Надя вернулась в монастырь. Работала, молилась, думала. О Вере. О том, что сестра тоже страдала. Что Вера тоже не была счастлива. Что обе они были жертвами обстоятельств, а не друг друга.
Однажды вечером Надя написала письмо. Длинное, на нескольких листах. Писала о том, что просит прощения. Что не ждет ответа. Что просто хочет, чтобы Вера знала: Надя больше не злится. Надя поняла.
Отправила письмо. Ждала ответа две недели. Потом месяц. Ответа не было. Надя не расстраивалась. Она поняла, что Вера имеет право молчать.
Василий приезжал в монастырь еще несколько раз. Помогал с ремонтом, разговаривал с Надей. Однажды спросил:
– Выйдешь за меня?
Надя удивилась.
– Как это?
– Обычно. Я тебе предложение делаю.
– Я в монастыре живу.
– Я знаю. Но ты же не монахиня. Можешь уйти.
Надя задумалась. Она не думала о замужестве. Не думала, что кто-то захочет ее, грешную, плохую. Но Василий смотрел на нее серьезно, без насмешки.
– Подумаю, – сказала Надя.
Думала неделю. Потом согласилась. Ушла из монастыря, переехала к Василию в его маленький дом на окраине города. Дом был простой, деревянный, с печкой и огородом. Надя чувствовала себя спокойно. Впервые за долгие годы спокойно.
Вера узнала о замужестве Нади случайно. Позвонила общая знакомая, сказала, что видела Надю с мужем на рынке. Вера удивилась, но не позвонила. Не знала, что сказать. Письмо от Нади она получила, читала несколько раз. Плакала. Но ответить не могла. Слова не шли.
Прошло три года. Вера развелась с Николаем. Тихо, без скандалов. Он не возражал. Они поняли, что брак был ошибкой, и разошлись. Вера вернулась в старую квартиру, ту, что досталась ей от матери. Квартира была пустой, пыльной. Вера убралась, расставила вещи. Чувствовала себя странно. Будто вернулась в прошлое.
Однажды вечером зазвонил телефон. Вера подняла трубку.
– Вера? Это Надя.
Вера замерла. Молчала.
– Ты там? – спросила Надя.
– Да.
– Я хотела спросить. Можно я приеду? К тебе. Поговорить.
Вера сжала трубку. Хотела отказать. Но сказала:
– Приезжай.
***
Надя приехала через неделю. Вера открыла дверь. Они посмотрели друг на друга. Надя постарела, похудела, но в глазах было что-то новое. Спокойствие. Вера тоже изменилась. Волосы подстригла короче, носила простую одежду, без украшений.
– Проходи, – сказала Вера.
Они прошли на кухню. Вера поставила чайник, достала чашки. Надя села за стол, смотрела на окно. За окном шел снег, тихо и медленно.
– Ты получила мое письмо? – спросила Надя.
– Да.
– Почему не ответила?
– Не знала, что сказать.
Надя кивнула. Вера налила чай в чашки. Одну поставила перед Надей. Сама взяла другую. Чашка Нади была та самая, с отбитой ручкой. Вера никогда ее не выбрасывала.
Надя взяла чашку, посмотрела на нее. Улыбнулась грустно.
– Мама любила эту чашку.
– Я помню.
– Помнишь, как она пила из нее кофе по утрам?
– Помню.
Они пили чай молча. Потом Надя сказала:
– Я вышла замуж.
– Знаю. Мне сказали.
– Он хороший. Простой. Спокойный.
– Я рада.
– Правда?
Вера посмотрела на нее.
– Правда.
Надя опустила глаза.
– Я не прошу прощения снова. Я уже просила в письме. Просто хотела увидеть тебя. Сказать, что мне жаль. Что я была дурой. Что завидовала тебе, когда завидовать было нечему.
– Почему нечему? – Вера нахмурилась.
– Потому что ты тоже не была счастлива. Я это поняла, когда перестала думать только о себе.
Вера поставила чашку на стол. Пальцы дрожали.
– Я тебя ненавидела, – сказала Вера тихо. – После того, что ты сделала с Алексеем. Я мечтала, чтобы ты умерла. Я думала, что если бы ты умерла тогда, мне было бы легче.
– А теперь?
– Теперь я не знаю. – Вера подняла голову. – Я не могу сказать, что простила тебя полностью. Но я больше не злюсь. Просто устала.
Надя кивнула. Они сидели молча. Снег за окном падал все гуще. Вера подумала, что скоро начнется метель.
– Надь, – сказала Вера. – А мамка говорила, что чай из разбитой чашки слаще.
– Говорила, – согласилась Надя.
Пауза.
– Ты меня домой отвезешь завтра? Или утром? – спросила Вера.
– Как хочешь, Вер. Как хочешь.
Надя встала, подошла к окну. Смотрела на снег. Вера сидела за столом, держала чашку в руках. Чашку с отбитой ручкой. Мамину. Надина. Их общую. Разбитую, но склеенную. Не такую, как прежде, но все еще целую.
***
Утром Надя уехала. Вера проводила ее до автобусной остановки, обнялись на прощание. Крепко, долго. Надя села в автобус, помахала рукой. Вера стояла и смотрела, как автобус скрывается за поворотом.
Вернулась домой. Села на кухне. Чашка с отбитой ручкой стояла на столе. Вера взяла ее, провела пальцем по шву, где когда-то был клей. Шов шершавый, заметный. Но чашка держалась.
Вера налила себе чай. Подняла чашку к губам. Чай был горячий, обжигающий. Вера сделала глоток. Потом еще один. Допила до дна.
Поставила чашку на стол. Смотрела в окно. За окном был город. Серый, обычный, живой. Где-то там жила Надя, в своем маленьком доме с Василием. Где-то там была жизнь, которую они обе чуть не потеряли. Но не потеряли.
Вера встала. Помыла чашку, вытерла, поставила в шкаф. Не на дальнюю полку, где она пылилась раньше. А вперед, чтобы видеть. Чтобы помнить.
Она подумала, что надо будет позвонить Наде. Не завтра, не через неделю. Но когда-нибудь. Может быть, весной, когда зацветут ландыши. Мама любила ландыши. Может, они обе поедут на кладбище, к маминой могиле. Принесут цветы. Постоят молча.
Может быть.
Вера подошла к окну. Снег перестал, небо стало светлее. Скоро придет весна. А весной все начинается заново. Даже то, что казалось безнадежно разбитым.